Александра Маринина. Мужские игры

   © Copyright Александра Маринина, 1992
   Коммерческое использование этой книги возможно только с
   разрешения Автора и его литагента.
   По поводу приобретения прав на издание произведений
   Александры Марининой следует обращаться в литературное
   агентство "Культура Образование Правопорядок" тел/факс
   +007 (095) 398-2625
   Официальный сайт Александры Марининой
   http://www.marinina.ru
   Изд: Ростов-на-Дону: изд."Феникс"; МЧФ "Грампус Эйт". 1997 (Сер."Перехват").
   OCR: А.Кириченко

Аннотация

   В Москве появился маньяк, задушивший в течение короткого времени семь человек. Крупный мафиози Эдуард Денисов дает сотруднику уголовного розыска Насте Каменской понять, что в деле маньяка--душителя есть загадка и по крайней мере одна из жертв не имеет отношения к серии, состоящей из семи убийств. Занимаясь поисками маньяка, Анастасия с ужасом обнаруживает, что к преступлениям, по всей вероятности, причастен близкий ей человек.

Глава 1

   -- Ну что ж, если ко мне нет вопросов по текущим делам, на этом закончим.
   Виктор Алексеевич Гордеев, которого подчиненные за глаза любовно называли Колобком, проводил свое последнее оперативное совещание в должности начальника отдела по тяжким насильственным преступлениям. С этого дня он назначен на вышестоящую должность в Министерстве внутренних дел. И с этого же дня у его подчиненных будет новый начальник.
   Новый тоже был здесь, присутствовал на совещании с самого начала, вроде как в дело входил, хозяйство принимал. "Интересно, -- думала Настя Каменская, -- он хотя бы приблизительно представляет себе, до какой степени его здесь не хотят?" Вновь назначенный начальник отдела, судя по всему, не представлял себе этого, потому что оглядывал присутствующих с дружелюбной улыбкой, в которой мелькало даже что-то покровительственное. Дескать, я понимаю, ребята, каково вам было под этим толстым стариком, но со мной все будет по-другому, не беспокойтесь.
   Ни самой Насте, ни ее коллегам "по-другому" не хотелось. Но они понимали, что изменить ситуацию не могут, поэтому придется менять отношение к происходящему. Да, не очень-то радостно начинался новый год.
   -- Теперь я представлю вам сотрудников, -- сказал полковник Гордеев. -- Подполковник Жерехов Павел Васильевич, заместитель начальника отдела.
   Невысокий сутулый Жерехов привстал со своего места и изобразил условный приветственный кивок. Его лицо, покрытое ранними морщинами, не выражало ничего, кроме усталости и безразличия. Но все сотрудники отдела знали, что за этим показным безразличием кроется почти физическая боль. Гордеев всегда был для нее больше, чем просто начальником.
   -- Старший оперуполномоченный майор Коротков Юрий Викторович. Любит работать с раннего утра и до позднего вечера, а также в праздники и выходные дни.
   Это было правдой. Дома у Короткова царил кромешный ад, и он старался бывать там как можно меньше.
   -- Старший оперуполномоченный майор Селуянов Николай Михайлович. Самый лучший топограф в МУРе, очень хорошо знает город, все улицы, переулки, тупики и проезды. Полтора месяца назад попал в автоаварию, поэтому еще некоторое время будет прихрамывать. Прошу вас дать ему возможность полностью восстановиться и некоторое время не посылать на задания, требующие физических перегрузок. Старший оперуполномоченный майор Каменская Анастасия Павловна. Рекомендую использовать ее на аналитической работе. Для меня она ежемесячно готовила справки об оперативной обстановке в Москве. Хотелось бы надеяться, что после моего ухода эта практика не будет прекращена. Оперуполномоченный капитан Лесников Игорь Валентинович... Оперуполномоченный капитан Доценко Михаил Александрович...
   Гордеев представлял сотрудников, говоря о каждом несколько слов, так сказать, в порядке информации. Все по очереди вставали, некоторые ухитрялись даже делать при этом приветливое лицо, но в основной своей массе народ притворной вежливостью себя не затруднял. Колобка все любили и его уход переживали болезненно. Новый руководитель был в их глазах изначально плох уже тем, что не был Гордеевым. А ведь у него наверняка есть и другие недостатки...
   После совещания все разошлись по кабинетам, и уже минут через двадцать в здании на Петровке, 38, не осталось почти никого из сотрудников отдела. Работы было, как обычно, много: за четыре дня новогодних праздников печальный обычай лишать жизни тех, кто по каким-то причинам не нравится или мешает, не исчез, и даже наоборот, как водится, активизировался под влиянием алкоголя. Особенно тревожило появление в Москве очередного маньяка. Об этом красноречиво свидетельствовали семь трупов, обнаруженных в разных концах Москвы. Семь человек были задушены совершенно одинаковым способом: преступник нападал сзади, обхватывал руками шею жертвы, слегка придушивал, нажимая на сонную артерию и перекрывая доступ кислорода в мозг, потом снимал с потерявшей сознание жертвы шарф или платок и душил, на этот раз до конца. Четверо мужчин и три женщины, ничем друг с другом не связанные -- ни знакомством, ни деятельностью в одной и той же сфере бизнеса. Возраст потерпевших -- от двадцати семи до сорока девяти лет. Время совершения преступления -- после двадцати трех часов. Место -- подъезды домов. Обычно такие дела Гордеев поручал Насте Каменской, в них требовался тщательный и глубокий анализ, потому что, как показывает практика, никаким другим способом маньяка не найдешь. Сегодня Колобок, словно "забыв", что уже не руководит отделом, поручил заниматься этими убийствами Насте, Селуянову и Мише Доценко. Новый начальник во время совещания ничего не сказал, но это не означало, что он не отменит решение Гордеева. Теперь он хозяин в своей вотчине, и плевать он хотел на указания своего предшественника.
   Хлопнула дверь, в кабинет к Насте влетел Юра Коротков. Не говоря ни слова, он схватил со стола ключи, запер дверь изнутри и только после этого уселся напротив Насти, подтащив к ее столу свободный стул.
   -- Ты чего? -- удивилась она.
   -- Ш-шш, -- Коротков прижал к губам палец. -- Шепотом, пожалуйста. Новый барин отправился обходить владения. Народ разбежался, только мы с тобой остались. Сделаем вид, что нас тоже нет. А то прицепится с разговорами... Ну его.
   Настя молча пожала плечами и взяла сигарету. Она не была сторонницей откладывания неприятных моментов. Если уж их нельзя избежать, так лучше сразу отмучиться. Еще в университете при всем паническом страхе перед экзаменами она всегда шла сдавать в первой же группе. Только однажды она не вошла в аудиторию с первой пятеркой сдающих. Это был экзамен по международному праву. Принимала его дама-профессор, которую все боялись как огня, потому что было доподлинно известно, что она старая дева и люто ненавидит всех девушек-студенток, особенно хорошеньких или дорого одетых. Заодно ее неприязнь распространялась и на юношей, ибо они, как известно, предпочитают ухаживать именно за хорошенькими или дорого одетыми. Короче, пятерок она не ставила никому, а шанс получить четверку был только у самых замухрышистых. Всем остальным светили тройки и пары. Реальный уровень знаний в расчет не принимался. Настя тогда стояла в коридоре, пытаясь оттянуть момент неизбежной казни, но когда из аудитории стали постепенно выходить те, кто уже сдал экзамен, она подумала: "У них уже все позади. Счастливые! А я стою и терзаюсь неизвестностью. Нет, лучше уж сразу..."
   -- Если барин хочет познакомиться с крепостными поближе, он все равно это сделает, -- тихонько сказала она. -- Нам не увернуться.
   Снаружи послышались шаги, кто-то сильно толкнул дверь, потом подергал ручку. Настя и Коротков замерли. Через несколько мгновений раздался затейливый стук. Так обычно стучали сотрудники, которые знали о Настиной привычке запираться в кабинете, чтобы спокойно поработать. Юра сделал предостерегающий жест: не открывай, это наверняка начальник, а не кто-то из своих. Человек за дверью еще некоторое время постоял, потом ушел.
   -- Юрка, это глупо, -- прошептала Настя. -- Ну что мы как дети, в самом деле! Пусть бы уже зашел и сказал все, что хочет.
   -- Настроения нет с ним общаться, -- буркнул Коротков. -- Ты слышала об убийстве Вавилова?
   -- Слышала. Им региональное управление занимается, как раз то, где он раньше работал. Сколько он на пенсии?
   -- Месяца три примерно. И чего ему, дураку, не работалось? Ушел в банковский бизнес -- и вот результат. А моя Лялька всю плешь мне проела, чтобы я увольнялся и начал зарабатывать человеческие деньги. Ей все кажется, что как только я сниму погоны, так сразу начну приносить домой какие-то немереные доллары. А то, что я после этого трех месяцев могу не прожить, ее почему-то не волнует.
   -- Не надо так. Юра. Просто она этого не понимает. Она же видит вокруг себя живых хорошо обеспеченных людей, откуда ей знать, как часто они умирают не своей смертью. Это мы с тобой на трупах каждый день сидим, а у нее взгляд другой. Не придирайся к ней. Кстати, надо бы Владику Стасову позвонить, сказать про Вавилова, они же когда-то вместе работали. Стасов наверняка захочет пойти на похороны.
   -- А давай напросимся к нему в гости. Там, говорят, знатную выпечку дают, -- предложил Коротков.
   -- Говорят, -- усмехнулась Настя. -- А еще говорят, что там и без нас не повернуться. Трое взрослых и Лилька в придачу, у нее сейчас каникулы в школе, и она целыми днями торчит рядом с обожаемыми тетей Таней и тетей Ирой.
   -- Ну, где четверо, там и мы с тобой поместимся. Тихо, кажется, опять шаги.
   Юра не ошибся, по коридору действительно кто-то шел и снова остановился рядом с дверью. Дернулась ручка, потом раздался требовательный стук.
   -- Анастасия Павловна, откройте, пожалуйста.
   Коротков отрицательно покачал головой, но Настя резко встала, нарочито громко стукнула дверцей сейфа и повернула ключи в дверном замке. На пороге возник новый начальник Владимир Борисович Мельник.
   -- Запираетесь от начальства? -- спросил он, впрочем, довольно беззлобно.
   -- От посторонних, -- коротко ответила Настя. -- Мы смотрели материалы разработок. Сами знаете, по инструкции о соблюдении режима секретности...
   -- Да-да, конечно, -- перебил ее Мельник. -- Извините, что помешал. Но раз уж вы все равно меня впустили, давайте-ка поговорим о вашей аналитической работе. Я могу посмотреть справки, которые вы готовили для Гордеева?
   Настя молча открыла сейф и достала толстую папку с экземплярами справок.
   -- Здесь материалы за два последних года. Если вам нужны более ранние справки, я достану. Они в другой папке.
   -- Пока не нужно, благодарю вас. Я для начала познакомлюсь с этими. Ну-ка скажите мне навскидку, много непойманных душегубов по Москве гуляет?
   -- Сотни три примерно.
   -- Что ж вы так? Непорядок, -- попытался пошутить начальник.
   -- Извините. Как можем, -- сухо ответила Настя.
   У нее не было настроения шутить, тем более с Барином (получалось, что прозвище для нового шефа родилось в первый же день и имело все шансы на успешное закрепление в рядах сотрудников). Владимир Борисович, однако, показал себя человеком чутким и достаточно тонким и педалировать легкий тон беседы не стал.
   -- Я понимаю, вам трудно расставаться с Виктором Алексеевичем, -- неожиданно тепло произнес он, -- и мне какое-то время придется сталкиваться с вашим неприятием. Я не в обиде, сам бывал в вашем положении, и неоднократно. Как вы считаете, уместно ли мне будет присоединиться к вам сегодня вечером? Виктор Алексеевич меня пригласил, но мне кажется, что я там буду лишним. В то же время пренебрегать приглашением некрасиво. Что вы мне посоветуете?
   Настя не сумела скрыть удивления. Оказывается, Барину не чуждо чувство такта и меры! Действительно, Гордеев пригласил сегодня весь отдел к себе домой на "проводы". И Мельник был в числе приглашенных. С точки зрения тактики вхождения в должность это было грамотно: есть возможность сразу познакомиться со всеми новыми сотрудниками. И в то же время опасно с точки зрения выстраивания иерархических отношений: не должен новый начальник в первый же день пить с подчиненными. Эдак и до панибратства недалеко. Виктор Алексеевич устроил своему преемнику простенький экзамен. Примешь приглашение, поучаствуешь в совместной с подчиненными пьянке и допустишь оплошность -- значит, дурак, легких путей ищешь. Не примешь, побоишься -- значит, предусмотрительный, но трусливый. Придешь, выпьешь вместе со всеми, но сумеешь сохранишь дистанцию -- значит, годишься. Мельник, похоже, был в своих силах не уверен и искал в двоих случайно подвернувшихся подчиненных моральную поддержку.
   -- Пренебрегать приглашением нельзя, тут вы правы, -- с плохо скрываемым злорадством произнес Коротков. -- Тем более, народ может подумать, что вы пить не умеете, рюмку не держите, и ваши акции сразу упадут. Виктор Алексеевич дает вам шанс проявить себя и завоевать наше уважение.
   -- Ну что ж, -- усмехнулся Барин, -- коль вы так вопрос ставите, то я, конечно, приду. Хотел деликатность проявить, я ведь понимаю, что я для вас чужой, которого не хочется видеть в узком кругу. Но если вы вместо теплого прощания с начальником собираетесь устроить мне смотрины, то уклоняться я не вправе. Задания вы все утром получили, так что прошу к шести часам ко мне на доклад: что сделано, а что не сделано и почему. Всего доброго.
   Настя и Kopeнев оторопело смотрели на закрывшуюся за ним дверь.
   -- Однако, -- наконец протянул Юра. -- Мужичок с характером.
   -- Да уж. Интересно, вечерний доклад у него в репертуаре весь сезон или только сегодня в честь премьеры?
   -- Поглядим. Ладно, Ася, я побегу, дел действительно по уши. Я тебе что-нибудь должен?
   -- Ты мне обещал сведения о предыдущих местах работы за последние пять лет по всем потерпевшим, которых нашли задушенными. Поскольку официально этим заниматься должны Селуянов и Мишаня, а не ты, я взамен тебе тоже чтонибудь сделаю.
   -- Напиши за меня отчет о командировке, а? Я же тебе все подробно рассказывал, чем в Краснодаре занимался. А у меня на писанину столько сил уходит -- ужас! Я их лучше на что-нибудь полезное потрачу. Например, на твоих задушенных.
   -- Идет, -- согласилась Настя.
   Да, при Гордееве можно было делать и так. Для Колобка всегда важным был результат, и он позволял подчиненным перераспределять между собой задания, лишь бы дело делалось быстро, четко и эффективно. Как новый Барин посмотрит на такую практику? Виктор Алексеевич Гордеев с пониманием относился к тому, что Коротков, как, кстати, и Коля Селуянов, терпеть не могли бумажную работу и письменные фразы выдавливали из себя с неимоверным трудом, затрачивая на это массу сил и времени. Он прекрасно знал, что частенько бумаги пишет за них Каменская, которая делает это легко и быстро. При этом сама Каменская, знаменитая своей фантастической ленью и нелюбовью к поездкам по всему городу, пользовалась услугами коллег для поиска различной информации.
   День проходил как обычно. И только в седьмом часу вечера случилось неожиданное. На столе у Насти звякнул внутренний телефон, и голос Барина произнес:
   -- У вас есть справка за год с разбивкой по округам?
   -- Пока нет. Все материалы к ней готовы, их только нужно свести вместе и сделать графики для наглядности сравнения, -- ответила Настя, изо всех сил стараясь скрыть изумление.
   -- Мне нужна такая справка немедленно. В вашем распоряжении двадцать минут.
   И все. Ни тени сомнения в том, что приказ будет выполнен. Ну и как же его выполнять, приказ этот? Надо срочно искать свободный компьютер, да не любой, а тот, в котором есть программы, позволяющие строить графики и диаграммы. Мечась по огромному зданию ГУВД в поисках компьютера, умоляя пустить на полчаса поработать, судорожно компонуя текст и вводя данные для построения графиков, Настя с недоумением думала: а зачем, собственно, все это? Почему такая срочность? Не иначе из министерства очередной циркуляр пришел, готовят коллегию по итогам года. Никакого другого объяснения настойчивости начальника она придумать не могла. Ни для чего другого годовая справка со срочностью "двадцать минут" просто не могла понадобиться. Да еще с разбивкой по округам... Нет, пожалуй, министерство тут ни при чем, оно занимается всей Россией, а для всей России городские округа значения не имеют. Там счет идет на целые области. Скорее всего дело в руководстве ГУВД. Тоже, конечно, необычно, потому что руководство ГУВД никогда аналитической работой особенно не интересовалось. То есть вид, конечно, делало, и функции соответствующие на штаб возлагало, но уровень этой аналитики был, прямо скажем... Тот факт, что руководители этим уровнем вполне удовлетворялись, говорил об их невзыскательности и нетребовательности. И о том, кстати, что вообще-то они аналитическую работу в грош не ставят и смысла в ней никакого не видят. Наверное, случилось чтото из ряда вон выходящее, раз потребовался аналитический материал, да еще в течение двадцати минут.
   Разумеется, в установленный начальником срок Настя не уложилась. Из отведенного ей времени пятнадцать минут ушли на поиски свободного компьютера. Еще через пять минут майор Каменская как человек дисциплинированный позвонила Барину и доложила, что справка не готова и ей нужно еще минут двадцать--двадцать пять. Барин помолчал, потом сказал, что ждет материал как можно скорее, но голос у него при этом был такой, словно ему сообщили, что весь год зарплату давать не будут. Настя понимала, что шеф недоволен, переживала из-за того, что задерживает выполнение срочного задания, нервничала, ошибалась, а от этого нервничала еще больше. Наконец материал был готов и распечатан. Она сложила листы в папку и помчалась к кабинету Мельника. Метров за тридцать до двери начальника она замедлила шаг, стараясь отдышаться, чтобы не представать пред ясные руководящие очи красной, растрепанной и запыхавшейся. Тем более в кабинете у Барина вполне может оказаться кто-то посторонний.
   Вежливо постучавшись, она вошла в кабинет, где много лет сидел Виктор Алексеевич Гордеев, и оторопела. За столом, на месте Гордеева, сидел, конечно, Владимир Борисович Мельник, но это было по крайней мере ожидаемо. А вот человека, сидящего сбоку, за приставным столом для совещаний, Настя уж никак не ожидала здесь увидеть, хотя и знала, что он бывает на Петровке, и нередко. Неужели это для него Барин так расстарался со справкой? Да нет, быть этого не может, одернула себя Настя. Наверное, Леня пришел по своим делам, а вопрос с аналитическими материалами возник параллельно. Просто совпало по времени.
   -- Разрешите, Владимир Борисович? -- сказала она, подходя к столу начальника и протягивая ему папку с материалами.
   -- Очень долго, -- сухо ответил Мельник. -- В вашем подразделении всегда такой уровень оперативности?
   -- Нет, обычно он еще ниже, -- так же сухо ответила Настя. -- Сегодня я постаралась работать быстрее, чтобы произвести на вас хорошее впечатление. Товарищ полковник, если бы у меня на рабочем столе стоял компьютер, справка была бы готова через десять минут. Мне пришлось искать место, чтобы сделать материал. Львиная доля времени, которое вы мне отвели, была потрачена на беготню по коридорам.
   Она старалась не смотреть на Леонида Петровича. Забыть, что это ее отчим. Забыть, что это муж ее матери. Забыть, что это человек, который ее вырастил и воспитал, которого она горячо любила и всю сознательную жизнь называла папой. Забыть, что они виделись несколько дней назад, а в ближайшую субботу мама и Леня ждут Настю с мужем на обед. Ей было неприятно получать выволочку в присутствии отчима.
   -- Я могу быть свободна, Владимир Борисович?
   -- Да, идите, -- кивнул Мельник, не глядя на нее.
   Настя вернулась к себе, чувствуя, как внутри у нее все кипит от ярости. Хоть бы спасибо сказал, утюг ржавый. Интересно, он знает о ее родстве с Леней или нет? Наверное, не знает, иначе обязательно отпустил бы какую-нибудь плоскую шутку по этому поводу. У Насти пока еще не было возможности проверить остроту чувства юмора у нового начальника, но она была заранее уверена: шутки Барина могут быть только плоскими.
   Она попыталась взять себя в руки и успокоиться. Достала кипятильник, сунула его в высокую керамическую кружку с водой и включила. Надо выпить кофе и остыть. Господи, ну почему Колобок их бросил? Почему ушел, отдав на растерзание этому... Она стала искать термин поязвительнее, но ничего умного в голову не приходило одно слово -- Барин. Лучше и не скажешь.
   Вода в кружке уже закипела, когда дверь распахнулась. На пороге стоял Леонид Петрович, и вид у нею был одновременно смущенный и насмешливый.
   -- Привет, папуля, -- улыбнулась Настя. -- Кофе будешь?
   -- Давай.
   Отчим снял дубленку, небрежно бросил ее на свободный стол, стоящий в углу, и подошел к Насте, чтобы расцеловать ее.
   -- Эй, да ты вся в испарине, -- озабоченно заметил он, коснувшись губами ее лба. -- Не заболела ли?
   -- Нет, не волнуйся. Это от беготни и от злости одновременно. Ну как тебе нравится этот самодур? Двадцать минут -- и все, хоть сдохни. Что у него за пожар, не знаешь?
   -- Ребенок, не сердись... -- Леонид Петрович помялся. -- Это для меня. Что -- для тебя? -- не поняла Настя. -- Справка для тебя?
   -- Ну да. Я же прихожу к вам регулярно каждый месяц, прошу всякие материалы, которые можно использовать в учебном процессе. Собираю с миру по нитке передовой опыт и все такое. Пришел-то я к Гордееву, я ж не знал, что с сегодняшнего дня у вас новый начальник. Ты мне говорила, что Виктор уходит, но я не думал, что так скоро... Одним словом, зашел в кабину, смотрю -- там чужой кто-то. Представился, объяснил, зачем пришел. А он тут же принялся кнопки нажимать и указания давать. Честное слово, я его не просил об этом и уж тем более не требовал, чтобы материалы мне дали через двадцать минут. Это была его инициатива.
   -- Ну конечно, -- зло сказала Настя. -- Он проявил инициативу, а ты с удовольствием ее поддержал. Тебе, наверное, очень понравилось, что ради тебя кнопки нажимают и людей на уши ставят, хотя никакой необходимости в этом нет. Папа, я никогда не подозревала в тебе такого барства. Почему ты его не остановил? Сказал бы, что это не срочно. Или вообще ушел бы. Почему ты позволил ему изгаляться надо мной? И вообще, зачем ты к нему пошел? Ты же знаешь, что эти справки делаю я, и всегда брал их именно у меня, а не запрашивал официальным путем.
   -- Ребенок Настя, не злись. Я не мог знать, что для тебя это будет так сложно.
   -- Да какая разница, сложно или нет! -- взорвалась она. -- Даже если не сложно, все равно, зачем ты позволяешь ему корчить из себя курбаши? Неужели тебе самому не противно? Это же типичные замашки крутого босса, гадкие, хамские, а ты поддерживаешь его и с удовольствием участвуешь в этом спектакле. Прости, папуля, но от тебя я этого никак не ожидала.
   Леонид Петрович примирительно улыбнулся и полез за сигаретами.
   -- Перестань, ребенок, -- спокойно сказал он. -- Тебе не нравится Мельник, это за версту видно, поэтому каждое лыко получается в строку. Ты столько лег работаешь в мужском коллективе, а так и не научилась понимать мужские игры. Да, ему приятно нажимать кнопки и отдавать приказания, которые быстро исполняются. Ну и что в этом плохого? Да, и мне было приятно, что для меня, начальника кафедры, твой шеф так старается. Мы -- мужчины, у нас свой взгляд, свои мерки. Глупо нас за это осуждать. И перестань дерзить начальнику, это непрофессионально. Держи себя в руках. Ты домой собираешься?
   -- Пока нет. Рано еще, у меня куча дел не сделана.
   -- Ну смотри, а то подвезу до метро. Так как?
   -- Нет, папуля, -- Настя тоже начала улыбаться. -- Спасибо тебе. Я еще поработаю. И потом, сегодня Колобок дает прощальный бал, мы все у него собираемся.
   -- Про субботу не забыла?
   -- Да ты что! -- возмутилась она. -- Лешка уже весь обмечтался насчет твоих жареных цыплят.
   -- Когда он улетает?
   -- Через неделю.
   -- На три месяца?
   -- Чуть меньше. В конце марта вернется.
   -- Не соскучишься?
   Настя вскинула на отчима удивленные глаза.
   -- Пап, ты ж меня знаешь.
   -- Знаю, знаю, -- вздохнул Леонид Петрович. -- Кошка ты, и гуляешь всю жизнь сама по себе. Ты даже по маме не скучала, пока она за границей жила. Ладно, если отказываешься со мной ехать, тогда я пойду, пожалуй. В субботу к пяти часам, не забудь.
   Он поцеловал Настю, оделся и ушел.
   Ей стало грустно. Вот и начал проявляться новый начальничек. Конечно, приятно, что к науке он относится без ставшего уже давно хорошим тоном пренебрежения. Кинулся организовывать материал для кафедры оперативнорозыскной деятельности одного из милицейских вузов. Другой бы сморщился, как от кислого лимона, да попытался отделаться от посетителя побыстрей, а этот -- нет. Ладно, время покажет, какой он, Владимир Борисович Мельник. Но все равно Гордеев был лучше. Гордеев -- это Гордеев. Его даже неприлично сравнивать с кем бы то ни было.
   Около восьми вечера явился Юра Коротков. На лице у него было написано тревожное недоумение. Минут пятнадцать он старательно излагал Насте результаты сегодняшних изысканий в части биографий людей, погибших от руки неизвестного душителя-маньяка. Настя слушала внимательно, записывала, делала какие-то пометки в ею же изобретенных схемах. Пока ничего не высвечивалось. Не было единого признака, который объединял бы всех семерых потерпевших. Кроме того, естественно, что они оказались поздним вечером в пустом подъезде.
   Она убрала со стола бумаги и поднялась.
   -- Ничего у нас не получается пока, Юрик. Ладно, поехали к Колобку, авось под влиянием алкоголя что-нибудь в голову придет.
   Печка в машине работала исправно, и, несмотря на суровый мороз, водитель и пассажир сидели без перчаток и в расстегнутых пальто.
   -- Что ж, поздравляю с первым выпуском, -- говорил пассажир, полуобернувшись в сторону водителя. -- Насколько я знаю, он прошел успешно. Как планируете осуществлять второй набор?
   -- С этим проблемы, Виталий Аркадьевич. Мой заместитель настаивает на другом принципе отбора кадров. И систему подготовки отстаивает другую. У меня нет аргументов, которые позволили бы не согласиться с ним.
   -- Как это нет аргументов? -- удивился пассажир. -- Разве успешная подготовка первой группы специалистов -- это не аргумент?
   -- К сожалению, нет. Пока нет, -- уточнил водитель. -- Они только сдали выпускной экзамен, а как они будут работать в полевых условиях -- неизвестно. Хотелось бы надеяться, что провалов не будет.
   -- А что предлагает твой зам?
   -- Зеленин против того, чтобы готовить людей в условиях казармы. Он считает, что этим нарушается процесс социализации. Как только человека изымают из общества, из обычной повседневной жизни, он якобы перестает быть адекватным. Я не сторонник такой позиции, но мой заместитель много лет занимался наукой, и мне трудно с ним спорить. Он начинает приводить такие доводы... Короче, я хотел вас просить, чтобы вы вынесли свое решение по этому вопросу.
   -- Да какое ж тебе решение еще нужно? Ты -- начальник. Ты -- руководитель. Зама своего не можешь к порядку призвать? Тогда грош тебе цена как начальнику.
   -- Виталий Аркадьевич, не все так просто. У Зеленина сильная поддержка в ваших кругах. Вспомнит, это не я его нашел, это вы мне его рекомендовали. И сказали, что Зеленин -- кандидатура вашего шефа. Я был бы вам признателен, если бы вы утрясли этот вопрос с ним.
   -- Хорошо, я поговорю. Но тебе хочу сказать: не дело это, когда начальник боится своего заместителя. Должно быть наоборот. Остановись на углу, дальше я пешком пройду.
   Виталий Аркадьевич тяжело вынес свое крупное тело из машины и пошел, не оглядываясь, в сторону большого здания на Краснопресненской набережной. Через двадцать минут он уже сидел в своем кабинете, обшитом дубовыми панелями.
   -- Почту посмотрите, Виталий Аркадьевич? -- спросила хорошенькая секретарша.
   -- Оставь, -- царственно кивнул он. -- И сделай мне чаю, замерз я чтото. Из гаража не звонили насчет машины?
   -- Звонили. Трамблер надо менять. Обещали к вечеру сделать.
   -- Ну и хорошо, -- снова кивнул он. -- А то мне уж неловко знакомых затруднять, просить, чтоб подвезли.
   Секретарша вышла, а Виталий Аркадьевич минуту подумал и снял трубку аппарата прямой связи.
   -- Василий Валерианович, -- официально произнес он, -- разрешите зайти?
   Вообще-то Василий Валерианович был для него просто Васей, но Виталий Аркадьевич знал привычку своею шефа разговаривать по громкой связи. И если в эту минуту в кабинете у Васи кто-то был, совсем не нужно, чтобы он узнал о неформальных отношениях двух сотрудников аппарата правительства.
   Василий Валерианович, высокий, худой, с длинным морщинистым лицом и очками в тяжелой оправе, встретил его дежурной улыбкой. Он улыбался всегда, даже когда был зол, даже когда пребывал в ярости. Улыбка у пего была какаято кривая. Впрочем, лишь немногие знали, что это следствие перенесенного несколько лет назад микроинсульта.
   -- Мне надо поговорить с тобой кое о чем, -- начал Виталий Аркадьевич, усевшись в неудобное, слишком жесткое для него кресло -- Первый этап закончен, нора переходить ко второму. И здесь возникли некоторые проблемы
   -- Какого рода проблемы?
   -- У Стоянова не получается взаимодействие с твоим протеже Зелениным. У них разные концептуальные подходы к методам реализации проекта. Надо бы снять разногласия, Вася, не ожидая, пока они передерутся. Скажи, ты этому Зеленину что-нибудь должен?
   -- Естественно, -- процедил сквозь зубы Василий Валерианович. -- Иначе разве стал бы я его рекомендовать. Какие разногласия нужно снимать? Они деньги не поделили, что ли?
   -- Не в деньгах дело, Вася. Они получают одинаково. Дело в подходах. На первом этапе мы позволили Стоянову реализовать тот подход, который он сам предлагал. Теперь Зеленин настаивает на том, чтобы подход к комплектованию команды и методам подготовки был изменен. Стоянов...
   Виталий Аркадьевич замялся. Ему не хотелось кривить душой перед Василием, слишком давно и хорошо они знали друг друга, чтобы играть в кошки-мышки. Но и подставлять под удар Стоянова, свою креатуру, он не хотел.
   -- Да, так что Стоянов? -- нетерпеливо переспросил Василий.
   -- У меня такое впечатление, -- осторожно начал Виталий Аркадьевич, -- что Стоянов согласен со своим заместителем. Понимаешь? В глубине души он согласен. Признает правоту Зеленина. Но вслух заявить об этом не может. Ну, ты же сам понимаешь мужские игры. Нельзя соглашаться с заместителем, который стоит в оппозиции. Это неправильно с управленческой точки зрения. Поэтому Стоянов хочет, чтобы ему приказали. Тогда он сумеет сохранить лицо.
   -- Ишь ты, -- хмыкнул Василий. -- И кто же возьмет на себя труд отдать приказ. Ты хочешь, чтобы это сделал я?
   -- А кто же еще? Конечно, ты. Зеленин -- твой человек. Мое слово для него ничего не значит.
   -- А Стоянов -- твой, -- возразил Василий.
   -- Но руководишь проектом ты. Это была твоя идея, твое детище. И ты, Вася, должен принять решение, каким делать второй набор. Таким, как предлагает Зеленин, или таким, как предлагает Стоянов.
   Василий Валерианович, до этого задумчиво прохаживавшийся по просторному кабинету, остановился и присел на краешек длинного стола.
   -- Виталий, я понимаю, чего ты хочешь. Ты боишься брать на себя ответственность, потому что не являешься профессионалом в том деле, которое мы затеяли. Но и я в нем не компетентен. Именно поэтому мы поставили Стоянова и Зеленина, которые хорошо знают дело. Разобраться, кто из них прав, мы с тобой не можем.
   -- Но и загубить второй набор мы не имеем права, -- вставил Виталий Аркадьевич.
   -- Вот именно, -- кивнул Василий. -- Поэтому решение нужно принимать стратегическое. Я имею в виду, что каким бы ни был второй набор, мы не должны ставить под удар саму идею проекта. Не забывай, я его придумал, но деньги под него дают другие. Не будет финансирования, не будет и проекта. Зеленин -- не просто мой человек. Он рекомендован мне теми, кто финансирует наше дело. И если Стоянов будет с ним воевать, нам это боком выйдет.
   -- Но Стоянова тоже нельзя отдавать, -- возразил Виталий Аркадьевич. -- У него есть выходы на самый верх, ты это прекрасно знаешь.
   -- Знаю.
   Василий Валерианович снова принялся расхаживать по кабинету.
   -- Поэтому я предлагаю тебе вот что...
   Через несколько минут Виталий Аркадьевич заметно повеселел. То, что предлагал его давний приятель, было сложной, многоходовой комбинацией, но позволяло решить проблему, которая еще недавно казалась ему почти неразрешимой.

x x x

   Первый удар был нанесен в челюсть, и Никита сразу почувствовал на прикушенном языке вкус крови. Он не успел ничего сказать, когда последовал второй удар, за ним -- третий. Теперь его били в живот. Двое держали его за руки, а третий методично наносил удар за ударом.
   -- Ну как? -- поинтересовался один из тех, кто держал Никиту. -- Хватит? Или продолжим?
   Никита молча кивнул. На большее у него сил не хватало.
   -- Чего киваешь-то? Продолжать, что ли?
   -- Нет, -- с усилием выдавил он. -- Не надо. Я скажу.
   Его тут же усадили на диван. Двое уселись рядом, по обеим сторонам, чтобы успеть схватить его, если начнет дергаться. Третий, тот, который его только что бил, деловито открыл большую сумку, вытащил оттуда сначала небольшой диктофон, потом видеокамеру. Диктофон поставил на столик рядом с диваном, а камеру водрузил на плечо.
   -- Начинай. Сначала представься, назови свое имя и фамилию, год рождения и адрес. Потом будешь отвечать на вопросы.
   -- Мамонтов Никита... -- пробормотал он невнятно.
   -- Четче! Громко и внятно. Еще раз.
   Никита собрался с силами. Он не понимал, чего от него хотели эти люди. То есть он понимал, конечно, они с самого начала заявили, чего хотят, но он не представлял себе, зачем им это нужно. Если бы они были из милиции... Но нет, не похоже. С милицией он уже имел дело.
   -- Мамонтов Никита, семьдесят первого года рождения, живу в Москве по адресу...
   -- Вот, уже лучше, -- шепотом похвалил его тот, что сидел слева.
   -- Ты привлекался по делу об убийстве на Павелецком вокзале?
   -- Да.
   -- В каком году это было?
   -- В прошлом.
   -- Конкретнее, -- потребовал тот, что стоял перед ним с камерой.
   -- В девяносто пятом.
   -- Значит, уже в позапрошлом, -- уточнил тот, что сидел справа. Он тоже говорил шепотом.
   -- А, ну да, в позапрошлом, -- послушно согласился Никита.
   -- Почему же тебя не посадили?
   -- Доказательств не было.
   -- Расскажи, как было дело. Подробно.
   -- Мы должны были встретить поезд...
   -- Кто это -- мы? Я же сказал: подробно.
   Никита рассказывал о совершенном полтора года назад убийстве, проклиная все на свете, но в первую очередь -- себя, свою слабость. Он боялся боли, он никогда не участвовал в драках, и при помощи силы из него можно было веревки вить. Тогда, в девяносто пятом, его много раз допрашивали, но допросы он вынес легко. Он был неглупым парнем, обладал хорошей памятью и смекалкой, поэтому в показаниях не путался, твердо стоял на своем, быстро поняв, что прямых доказательств у следствия нет и менты только ждут от него ошибки, уцепившись за которую, его будут раскручивать. Он такой возможности им не дал, и его отпустили с миром, а то убийство так и осталось нераскрытым. От корешей он наслушался всяких страстей про то, как в милиции бьют, и понимал, что если его ударят хотя бы два раза, он расколется. Но его почему-то не били. И это его спасло.
   А вот сегодня явились эти трое, заломили руки и стали избивать. Ему было очень больно и очень страшно. И он рассказал им все.

x x x

   Настя очень боялась, что прощальный вечер у Гордеева получится грустным, но ее опасения, к счастью, не оправдались. Тон задал сам Виктор Алексеевич, который много шутил, в основном на тему: кот из дому -- мыши в пляс.
   -- Знаю, знаю, -- приговаривал он, -- рады до смерти, что я наконец от вас уйду и перестану приставать со своими завышенными требованиями. Вот уж вам свобода будет с новым-то начальником.
   Новый начальник тоже был здесь, шутки Гордеева охотно поддерживал и вообще показал себя обладателем живою и тонкою юмора. Рюмки не боялся, пил наравне со всеми, но видимых признаков опьянения не обнаруживал.
   Поскольку, кроме жены Гордеева, Надежды Андреевны, Настя была в этой компании единственной женщиной, она рьяно взялась помогать хозяйке на кухне. В один из таких моментов, взявшись вымыть тарелки перед подачей горячего, Настя осталась на кухне одна. Перемыв посуду, она собралась было уже выйти в комнату, но неожиданно передумала. Навалилась тоска, в горле встал противный ком, к глазам подступили слезы, и она присела за кухонный стол, налила себе стакан воды из-под крана и закурила. Да и от шума захотелось отдохнуть.
   -- Вы опять прячетесь? -- раздался у нее за спиной голос Мельника.
   Она обернулась и сделала приветливое лицо Барин стоял рядом с ней, держа в руках рюмку и бокал.
   -- Давайте выпьем, Анастасия Павловна, -- сказал он, протягивая ей бокал. -- Это мартини. Меня предупредили, что ничего другого вы не пьете.
   Пить ей не хотелось, тем более с Барином. Но и отказываться неприлично. Настя взяла бокал и вопросительно посмотрела на начальника.
   -- За что будем пить?
   -- За нас с вами.
   -- То есть?
   -- За нас с вами, -- повторил Мельник с улыбкой. -- За то, чтобы у меня, вашего нового начальника, и у вас, лучшего аналитика Петровки, получилось плодотворное сотрудничество. Я знаю, что вы пользуетесь заслуженным авторитетом среди коллег, и от вашего отношения ко мне зависит и отношение ко мне всех остальных. Поэтому наши с вами деловые отношения должны стать добрыми и строиться под знаком взаимопонимания. За это я и прошу вас выпить вместе со мной.
   Ну что ж, подумала Настя, по крайней мере откровенно. Он, со свойственным ему мужским шовинизмом, считает женщину в любом деле самым слабым звеном, поэтому и видит ее в качестве самой легкой добычи. Переманив в свой стан сначала ее, потом взявшись за других сотрудников, мягких и не строптивых по характеру, он постепенно переведет количество в качество, заручившись поддержкой большинства, после чего и с меньшинством справится.
   Она слегка приподняла бокал и выпила мартини, не чокаясь с начальником. Надо было бы улыбнуться, но настроения нет... Барин осушил рюмку одним глотком.
   -- Что ж вы пьете не чокаясь, как за упокой души? -- пошутил он.
   -- Извините, я далека от этих правил, -- сдержанно ответила Настя.
   Мельник поставил рюмку возле раковины и открыл духовку. Слабый запах запеченного мяса сразу стал сильным, разлившись по всей кухне.
   -- По-моему, готово -- сказал он. -- Позвать Надежду Андреевну, или сами справимся?
   -- Я все сделаю.
   -- Я вам помогу, -- с готовностью откликнулся Барин, снимая с крючка рукавички из толстого сукна. -- Женщина с такими руками не должна таскать горячие тяжелые противни. Я вам, кстати, еще с утра хотел сказать, да все случая подходящего не было. У вас удивительно красивые руки, Анастасия Павловна.
   Настя с удивлением посмотрела на начальника, потом перевела глаза на свои руки.
   -- Вы что, ухаживаете за мной? -- спросила она.
   -- Почему вас это удивляет? Разве другие мужчины за вами не ухаживают?
   Настя с неудовольствием подумала, что Барин прибегает к старым дешевым приемам, а у нее нет практики, она к таким ситуациям не очень-то привычна. За ней действительно редко ухаживали, да что там редко, почти никогда. Конечно, мужчины оказывали ей знаки внимания, но это, как правило, бывало связано с работой, с теми делами, которыми она занималась. Однажды ей подарили огромную охапку роз, но цветы прислал представитель мафии, чтобы уговорить ее помочь в раскрытии тяжкого преступления. В другой раз ей прислали прямо домой букет гладиолусов в большой хрустальной вазе, но это тоже была мафия, только уже другая, которая, наоборот, хотела заставить ее отказаться от расследования. Несколько раз ее приглашали в рестораны, иногда она принимала приглашения, иногда отказывалась, но опять-таки это было связано с необходимостью встретиться или поговорить с нужными по работе людьми. И комплименты Настя чаще всего слышала не от искренних поклонников (каковых у нее, в сущности, и не было никогда), а от людей заинтересованных, желающих расположить ее к себе.
   -- Нет, -- сказала она спокойно, но все же не сумев скрыть раздражения, -- мужчины за мной не ухаживают. Вероятно, им известно, что у меня есть муж, конкурировать с которым им не под силу, поэтому и не пытаются.
   -- Вот как?
   Барин пододвинул себе табурет и уселся рядом с Настей, совсем близко. Так близко, что коленом касался ее бедра.
   -- И чем же так опасен ваш супруг? Он чемпион мира по кикбоксингу?
   -- Владимир Борисович, я не намерена обсуждать с вами своего мужа. Если вам интересна формальная сторона вопроса, возьмите в отделе кадров мое личное дело, там все написано.
   -- А если меня интересует неформальная сторона?
   -- Неформальную сторону я обсуждаю только с самыми близкими людьми. И пожалуйста, господин начальник, не надо смотреть на меня так многозначительно. Я уже давно вышла из того возраста, когда такие взгляды могут произвести впечатление.
   Мельник расхохотался. Смеялся он от души, весело, заразительно.
   -- Вы очаровательны, Анастасия Павловна! Почему вам всюду мерещится подвох? Неужели вас кто-то так сильно испугал в этой жизни, что вы готовы в самых невинных вещах видеть гадость и попытку вам навредить? Будьте проще. И сами увидите, что вам станет легче жить. Вы даже не замечаете, что своей хронической подозрительностью обижаете людей, которые не хотят вам ничего дурного.
   Он положил ладонь поверх Настиной руки, лежащей на столе. От такой фамильярности она оторопела. Ладонь у Мельника была теплой, но Насте, у которой из-за плохих сосудов руки почти всегда были холодными, она показалась горячей грелкой.
   -- Между прочим, вы собирались заняться мясом, -- напомнила Настя, резко вставая и отходя чуть в сторону.
   Мельник тоже поднялся и снова взялся за суконные рукавички. Вытащив из духовки противень, он ловко переложил большой кусок запеченного мяса на разделочную доску и принялся отрезать одинаковые по размеру и толщине ломти и раскладывать их на стоящем здесь же блюде. Он стоял спиной к Насте, и она собралась было уже незаметно выйти из кухни, когда ее остановил голос Барина:
   -- Анастасия Павловна, я ждал вас сегодня в шесть часов с докладом, но вы не соизволили прийти, хотя были на месте. Должен ли я расценивать это как акт демонстрации, или вы просто забыли?
   -- Я заходила к вам ровно в шесть, но вас не было на месте.
   -- Я был у генерала и вернулся в десять минут седьмого.
   -- Но я же не могла знать, что вы с минуты на минуту вернетесь. Дверь в ваш кабинет была заперта, и я с чистой совестью ушла к себе, подумав, что если я вам нужна, вы меня сами вызовете.
   -- Скажите, в вашем отделе принято считать такое оправдание достаточным?
   -- В нашем отделе никому никогда не приходилось оправдываться перед начальником по такому поводу, -- сухо ответила Настя. -- Виктор Алексеевич хорошо понимал, что сыщик не может спланировать свой день с утра таким образом, чтобы ровно в шесть явиться с докладом. Работа такая специфическая. Чтобы явиться ровно шесть, он должен в три часа вообще закончить работать по раскрытию преступления, сидеть в кабинете и писать бумажки. Потому что если он в половине пятого найдет свидетеля, за которым полмесяца гонялся, и сумеет его разговорить, то в четверть шестого ему придется сказать: извините, гражданин, душевная у нас с вами беседа получается, но я вынужден отложить ее до завтра, потому что у меня начальник самодур.
   Мельник повернулся к ней, держа в руке нож. На лице его было написано любопытство, как у энтомолога, разглядывающего невиданное доселе насекомое.
   -- Вы что, совсем не боитесь начальников?
   -- Нет. Совсем не боюсь. Я больше десяти лет проработала с Гордеевым и привыкла к мысли, что хороший начальник -- тот, которого уважаешь, а не тот, которого боишься. И потом, я не боюсь, что меня выгонят.
   -- Совсем не боитесь? -- вздернул брови Мельник. -- Уверены в своей незаменимости?
   -- Не в этом дело. Пока я работала у Гордеева, мысль об уходе вызывала у меня ужас. И я действительно боялась сделать что-нибудь не так, нарушить какую-нибудь инструкцию и оказаться уволенной. А теперь мне все равно. Поймите меня правильно, Владимир Борисович. Я не хочу вас обидеть, но мне безразлично, у какого начальника работаю, если этот начальник не Гордеев. Поэтому я и вас не боюсь. Не сработаемся -- уйду.
   -- К Заточному? Или в ваших запасниках есть еще какие-нибудь генералы?
   Вот это уже был удар ниже пояса. Сидел тут, понимаешь ли, глазки строил, коленками прижимался, про мужа расспрашивал, делал вид, что ничего о Насте не знает, а сам, оказывается, неплохо подготовился, справочки навел и даже сплетен подсобрал с миру по нитке.
   Настя попыталась собраться с мыслями, чтобы ответить правильно и при этом не сказать глупую дерзость, но в этот момент из комнаты прибежала жена Гордеева Надежда Андреевна.
   -- Господи, я с Мишенькой заболталась, совсем про мясо забыла!
   -- Ничего, Надежда Андреевна, -- весело отозвался Мельник, -- мы с Анастасией Павловной его старательно караулили и момент не упустили.
   Он отошел от рабочего стола и сделал картинный жест рукой в сторону большого прямоугольного блюда, на котором были аккуратно выложены ровные одинаковые куски мяса.
   -- Все, дорогая хозяйка, можно подавать.
   Надежда Андреевна подхватила блюдо и понесла его в комнату. Настя юркнула за ней следом, радуясь, что удалось естественным путем свернуть разговор, который вдруг принял такой неприятный оборот. Последним в комнату вернулся Барин и сразу включился в разговор с Гордеевым. До конца вечера он больше не заговаривал с Настей и даже не смотрел на нее. И она не знала, радоваться ей этому обстоятельству или насторожиться.

Глава 2

   Никита лежал на диване, отвернувшись к стене и подтянув колени к груди. Его мучители давно уже ушли, беззлобно щелкнув Никиту на прощание пару раз кулаками. Все тело болело, было трудно дышать, прикушенный язык все еще кровоточил, и от этого во рту был неприятный металлический привкус.
   Записали его признание на диктофон и на видео -- и ушли. Кто они? Зачем приходили? Зачем им его признание?
   Первая мысль была, конечно, о том, что они все-таки из ментовки. Но, поразмышляв немного, Никита пришел к выводу, что это не так. Если менты в принципе могут вот так вломиться в квартиру и выколотить из тебя признание, то почему они сделали это сейчас, а не полтора года назад? Сейчас-то все это уже потеряло актуальность. Про того мужика, которого он замочил на Павелецком, уже и забыли все давным-давно. Сегодня даже про убийства всяких там звезд и крупных политиков дольше двух месяцев не помнят. А уж если это "шестерка" из мафиозной группировки, так кому он на хрен нужен через полтора-то года?
   Поэтому вторая мысль, пришедшая в голову Никите Мамонтову, показалась ему куда более правильной. Нужен этот убитый только своим дружкам. Не понравилось дружкам, что в столице нашей Родины ихнего кореша порешили -- и с комсомольским приветом. Им самим, конечно, милицейские разборки ни к чему, поэтому тот факт, что дело "повисло", им только на руку, но, однако же, милицейские дела -- это одна песня, а дела личные, внутримафиозные, -- совсем, можно сказать, другой романс. А подайте сюда того наглеца, который посмел нашего любимого кореша тронуть!
   При такой постановке вопроса срок в полтора года не казался чем-то невероятным. У криминальных структур своя логика, не такая, как у милиции. Это менты всегда хотят скорей да быстрей, у них начальства выше крыши, а сбоку еще прокуроры погоняют. А "деловые" -- они по-другому взаимные расчеты ведут. В тот момент, когда его, Никиту Мамонтова, на Павелецкий вокзал послали, промеж двумя группировками один счет был, на очко больше в пользу приезжих, и замоченный чужак этот счет сравнял. А теперь, спустя полтора года, перевес мог вполне оказаться в пользу московских, и их "конкуренты" могут сделать из Никиты разменную карту.
   Он вспомнил того опера с Петровки, который им тогда занимался. Всю душу прямо вынул своими разговорами, по три часа каждый день мурыжил Никиту, все расколоть пытался. Как же звали его? Ну, впрочем, неважно. Так вот этот опер говорил Никите: "Я знаю, что убийство совершил ты. Знаю -- и все. А ты вот о чем подумай. Если я найду доказательства твоей вины, ты получишь срок. Солидный, но все равно это только срок. Понимаешь? Если ты успеешь обернуться раньше меня и напишешь явку с повинной, срок будет меньше. Если начнешь активно помогать следствию и дашь информацию о своих хозяевах, срок будет еще меньше. А вот если я не найду доказательств против тебя, ты останешься на свободе. И долго ты на этой свободе не проживешь".
   Никита тогда ему не поверил. Его хозяева казались ему сильными, могущественными и вечными. Они его в обиду не дадут. Тем более он показал себя таким молодцом, от ментов вывернулся. Однако прошло полтора года, и все изменилось. Группировка, к которой он принадлежал, оказалась не такой уж могущественной и жизнеспособной. Внутренние распри ее ослабляли, да и милиция не дремала, кое-кого сумела зацепить и из общей кучки выдернуть. Месяца три назад жалкие остатки группы влились в другую структуру, более крупную и сильную, которая подмяла под себя хозяев Никиты Мамонтова. Но самому Никите в этой новой структуре места не нашлось. То есть не то чтобы его выставили без выходного пособия, но ясно дали понять, что не расстроятся, если он отвалит на все четыре стороны. Он не боевик, не снайпер, не качок и не драчун, не мастер вождения и вообще никакими выдающимися талантами не обладает. Его прежние хозяева, мелочь пузатая, были каждой паре рук рады, особенно если эти руки принадлежат человеку трусоватому, которому легко приказывать. А у новых хозяев порядки другие. Там на каждое место чуть не конкурсный отбор, и такие, как Никита, им не нужны. Его, конечно, примут, ежели он захочет остаться, потому как на нем "мокрое" висит и свое право на принадлежность к структуре он этим как бы заслужил. Но на большее пусть не рассчитывает. Роль жалкого "приживалы" -- вот тот максимум, который ему могут предложить.
   Никита изобразил достойный отказ, сказал, что никаких обид и претензий у него нет, и с облегчением завершил свои отношения с криминальным миром. Он с детства был слабым и трусливым парнем, но к двадцати пяти годам хотя бы поумнел. Ему было девятнадцать, когда он дал втянуть себя в криминальные отношения, потому что не посмел отказаться. В двадцать четыре он совершил убийство, и тоже потому, что струсил и не посмел сказать "нет". Боялся, что будут бить. Но с того самого момента только и думал о том, как бы ему половчее соскочить. Все, хватит дурака валять. Надо браться за ум, получать профессию и спать по возможности спокойно. Однако "соскочить" с криминального, да еще и "мокрого" крючка оказалось не так-то просто. Малейший шаг в сторону расценивался как симптом "ссучивания" то в пользу милиции, то в пользу конкурентов. Неглупому, но слабому Никите так бы и сидеть веки вечные на мафиозной печке, если бы печка эта, к его счастью, не дала трещину и не начала разваливаться. Явное пренебрежение к себе со стороны новых хозяев Никита расценил как ниспосланную судьбой удачу, которая позволит ему наконец вести нормальный образ жизни, не вызывая ни гнева, ни подозрений, ни угроз. Во всяком случае, так он полагал. Но не тут-то было...
   Выходит, прав бы тот опер. Недолго ему радоваться свободе. Как же его все-таки звали? Никита вспомнил, что оперативник тогда дал ему свои телефоны, и домашний, и служебный, и сказал:
   -- Как надумаешь дать показания, сразу мне звони. Не стесняйся, звони в любое время, даже ночью.
   Бумажку с телефонами Никита нашел быстро. Он вообще любил во всем порядок и никогда ничего не терял. Вот, Коротков Юрий Викторович. И телефоны. А что, если позвонить? Теперь уже без разницы, можно и ему признаться в убийстве, все равно эти трое его признание записали. Но Коротков хотя бы посоветует, что делать.
   Никита еще немного подумал, потом решительно снял телефонную трубку и набрал домашний номер Короткова. Было уже десять вечера, и он решил, что звонить на службу бессмысленно.
   Ему ответил недовольный женский голос.
   -- Его нет. Что-нибудь передать?
   -- Я перезвоню попозже. Ничего, если через час?
   -- Звоните, -- сухо сказала женщина и бросила трубку.
   Но и через час Короткова еще не было дома. Никита решил сегодня больше не звонить, неприлично, всю семью перебудит. Лучше завтра с утра. Еще вопрос, помнит ли его этот Коротков. У него небось таких, как Никита, каждый день по дюжине.

x x x

   Не успела Настя Каменская, придя утром на работу, снять куртку и повесить ее в шкаф, как к ней заявился Коротков.
   -- Аська, освежи мне память. Девяносто пятый год, убийство приезжего порученца на Павелецком вокзале. Там был фигурант Мамонтов Никита.
   -- Было такое, -- кивнула Настя. -- Тебе какая степень подробностей нужна? Все детали у меня в бумажках записаны, но их искать долго.
   -- Долго не надо, говори, что помнишь.
   -- А в чем дело-то?
   -- Мне этот Мамонтов только что позвонил и попросил о встрече. Я ему назначил на половину двенадцатого возле метро "Чертановская".
   Настя в нескольких словах изложила Короткову все, что помнила по делу об убийстве на Павелецком вокзале. У нее была отличная память, чем и пользовались частенько ее коллеги.
   -- Значит, он был из группы Усоева, -- задумчиво сказал Юра. -- А группа Усоева, насколько я знаю, приказала долго жить. То, что от нее осталось, плавно влилось в группировку господина Ляшенко по кличке Лях. Что ж, по-видимому, мальчика Никиту что-то сильно не устраивает в нынешнем положении вещей. Это любопытно.
   Все утро Настя провела за анализом сведений, имеющих или могущих иметь отношение к маньяку-душителю. Уже стали поступать один за другим акты судебно-медицинских экспертиз семи трупов, и из сопоставления заключений судебных медиков можно было тоже извлечь кое-какую информацию. Вот, например, по первому из обнаруженных трупов было отмечено, что на шее потерпевшего имеются следы ногтей, тогда как у всех последующих жертв при такой же силе сдавливания шеи следы ногтей отсутствуют. Из этого можно было сделать вывод, что убийца в период между первым и вторым преступлением остриг ногти. Замечательная деталь! Если бы по ней еще маньяка можно было найти.
   Была, однако, и другая деталь. Судя по расположению кровоподтеков на шеях потерпевших, душитель был очень высокого роста. Задушенные имели рост от ста шестидесяти двух до ста восьмидесяти сантиметров, и во всех случаях локализация следов пальцев относительно края и углов нижней челюсти была такова, что позволяла утверждать: нападающий был выше жертвы. К сожалению, по локализации и направлению борозды от петли ничего интересного о преступнике сказать не удалось. Придушив жертву сильным нажатием на сонную артерию, он укладывал человека на пол, снимал с него шарф или платок и натягивал петлю, как было указано в заключении судебных медиков, "движением сзади наперед и сверху вниз, что подтверждается наличием косонисходящей борозды в нижней части шеи". Эксперты полагали, что рост преступника должен быть не меньше ста восьмидесяти восьми сантиметров, а скорее всего -- приближаться к двум метрам. Уже что-то. Можно попробовать поискать среди баскетболистов.
   И еще одно. Самое, может быть, важное. Человек в двенадцатом часу ночи возвращается домой, входит в пустой подъезд. И тут на него нападают. Это только в сказках бывает легко и гладко. Что значит "тут на него нападают"? Душитель шел следом за жертвой по пустой улице, зашел вместе с ней в подъезд... Неужели люди могут быть так беспечны? А ведь эксперты утверждают, что ни один потерпевший не находился в сильной степени опьянения, когда все люди -- братья, а любое море кажется по колено. Душитель шел навстречу жертве? Тогда тем более человек должен был испугаться или хотя бы насторожиться. И не дать схватить себя за шею так просто. Должны быть следы борьбы. А их практически нет. То есть потерпевший абсолютно не ожидал нападения, мускулы инстинктивно не напрягал и мгновенно терялся, как только пальцы душителя прикасались к сонной артерии. Этому может быть три объяснения. Первое: потерпевший знал убийцу и не боялся его. Проведенные проверки эту версию пока не подтвердили. Во всяком случае, общих знакомых у всех семерых потерпевших на сегодняшний день не выявлено. Второе: убийца появлялся внезапно, он не шел ни следом за жертвой, ни навстречу ей, он выныривал из темноты, где стоял, терпеливо поджидая запоздалого жильца. Теоретически это было возможно, но практически... Все подъезды, где были найдены трупы жильцов, хорошо освещены и не имеют "закутков", в которых можно долго прятаться и из которых можно внезапно вынырнуть.
   Остается третье объяснение: потерпевший видел своего убийцу, но не испугался его и не ожидал нападения, хотя и знаком с ним не был. Кого можно не испугаться в двенадцатом часу ночи в пустом подъезде? Ребенка. Или женщину. Очень высокую женщину...
   Из раздумий Настю вывел телефонный звонок. Она сняла трубку и услышала голос Короткова.
   -- Ася, глянь, пожалуйста, в свои бумажки, мне нужен адрес этого придурка Мамонтова. Я уже час его жду, окоченел совсем.
   -- Неужели не пришел?
   -- Не пришел, гаденыш. Найду -- ноги повыдергиваю.
   Настя быстро открыла сейф и вытащила папку с материалами за 1995 год, мысленно похвалив себя за предусмотрительность. Конечно, ей удобнее было бы хранить все материалы за год в одном месте, но она из необъяснимого чувства самосохранения все-таки делила их на две папки: в одну складывала итоговые справки, обезличенные, пестрящие цифрами и логическими построениями, но не имеющие ни одной фамилии, а в другой папке держала все текущие и черновые материалы с фамилиями, кличками, адресами, телефонами и прочими необходимыми сведениями. Каждую неделю все эти данные заносились в Настин домашний компьютер и там уже распределялись по директориям и файлам, формируя самые разнообразные сводки и таблицы, но здесь, в кабинете на Петровке, 38, информация хранилась в папках, причем далеко не всегда в идеальном порядке. Настя, правда, ориентировалась в этих бумажках легко, но посторонний человек никогда не нашел бы здесь нужный материал. Если бы все материалы были в одной папке, а папку эту унес два дня назад лично Барин "для ознакомления", то не видать бы Юрке Короткову нужного адреса как своих ушей. Пришлось бы через адресное бюро запрашивать, а в Москве Мамонтовых этих...
   Она продиктовала Короткову адрес и на всякий случай телефон Никиты Мамонтова, проходившего в девяносто пятом году по делу об убийстве на Павелецком вокзале. Жил Никита очень далеко от "Чертановской", на другом конце города, в Отрадном.
   -- Ты прямо сейчас к нему поедешь? -- спросила она.
   -- Как же, разлетелся, -- зло фыркнул Коротков. -- Я и так целый час впустую потратил. Я ему специально на "Чертановской" назначил встречу, у меня в этом районе два дела, которые надо сделать. Одно, кстати, по твоему душегубу. Вот закончу здесь все, что запланировал, потом, может быть, к Никите загляну, если ноги еще носить будут. Все, подруга, побежал.

x x x

   Это была классическая ловушка, которую расставляли сотни раз и в которую попадались сотни людей. Более того, она была описана в десятках детективных романов и показана в десятках кинофильмов. Но в нее все равно продолжали попадаться.
   Майор Коротков был опытным оперативником. Поэтому сначала он долго звонил в дверь квартиры Никиты, потом осторожно толкнул ее. Убедившись, что дверь открыта, он не стал заходить внутрь, притворил дверь и позвонил в соседнюю квартиру. Ему открыла молодая женщина с годовалым карапузом на руках. Юра показал ей раскрытое удостоверение.
   -- У вашего соседа дверь не заперта, -- сказал он, -- а на звонки он не отвечает. Вы позволите мне позвонить в милицию?
   -- Так вы же сами милиция, -- рассмеялась молодая мама.
   -- Один милиционер -- не милиционер, -- доверительно понизив голос, сообщил Коротков.
   -- Как это?
   -- А вот так. Нам тоже свидетели нужны, как и всем остальным. А то я сейчас зайду в квартиру к Никите, а окажется, что там воры побывали. И я никогда в жизни не докажу, что сам тоже ничего не прихватил, воспользовавшись случаем.
   -- Так давайте я с вами зайду, -- с готовностью предложила соседка Никиты. -- И если надо будет, смогу подтвердить, что вы ничего не брали. Хотите?
   Коротков не хотел. Совсем ни к чему втягивать эту милую молодую мамочку в дело об убийстве. А то, что дело это именно об убийстве, а не о какой не о квартирной краже, он уже не сомневался. Юрий Коротков был опытным сыщиком.

x x x

   Валентин Баглюк всегда тяжело переносил похмелье. Вообще-то пил он нечасто, только когда оказывался в хорошей теплой компании, но тут уж имел обыкновение набираться под завязку, то есть до провалов памяти и полной потери ориентации. И каждый раз следом за этим прекрасным вечером наступало утро. Ужасное. Омерзительное. Такое тяжелое, что казалось Вале Баглюку последним утром в его такой недолгой жизни.
   Работал Баглюк в популярной московской газете, известной своим пристрастием к скандальным разоблачениям и "жареным" фактам. Проснувшись сегодня поутру, он подумал, что больше никогда уже не напишет в свою газету ни одного материала. По той простой причине, что сегодняшнее утро будет последним в его жизни. Ну черт возьми, ну зачем он вчера так набрался? Вот ведь каждый раз одно и то же: знает, каково будет на следующий день, но все равно пьет, причем чем больше пьет, тем туманнее делается перспектива утренних похмельных страданий. Утро -- оно когда еще будет, а веселье и душевный подъем -- вот они, прямо сейчас.
   Одним словом, плохо было Валентину. Мучился он. И даже почти плакал от дурноты и собственного бессилия. Потому что одно он знал точно: опохмеляться нельзя. Если начнешь по утрам опохмеляться, значит, ты уже законченный алкоголик. И хотя по рассказам друзей Баглюк знал, что опохмелочные сто граммов мгновенно приведут его в человеческое состояние, он мужественно терпел и перемогался.
   С трудом донеся тело до ванны, Валентин втащил себя под душ и сделал воду похолоднее. Минут через десять стало чуть-чуть легче. Когда-то, еще при советской власти, в аптеках продавались замечательные таблетки аэрон. Теперь их уже давно не выпускали, но Баглюк еще в те давние времена ухитрился закупить аэрон впрок, благо при правильном хранении срок годности у таблеток был аж до девяносто восьмого года. Таблетка аэрона в сочетании с таблеткой новоцефальгина давала неплохой эффект при похмельных головных болях и тошноте.
   Он уже вышел из ванной, достал заветные лекарства и приготовился запить их водой, как зазвонил висящий на кухонной стене телефон. Баглюк решил не подходить. Разговаривать сил не было. Звонки все не прекращались, а телефонная розетка была неразъемной. Чтобы отключить телефон, нужно было брать в руки отвертку, садиться на корточки, вывинчивать шурупы и отсоединять клеммы. О таких сложных процедурах Валентин в его нынешнем состоянии и помыслить не мог. Более того, аппарат был старый, регулятор громкости звонка давно сломался, так что и сделать звук потише никакой возможности не было. Разве что пойти в комнату и принести подушку... Да что с ней делать, с подушкой этой? Телефон-то висит на стене, а не стоит на горизонтальной плоскости. Нет уж, лучше снять трубку, а то у него от этих душераздирающих звонков сейчас судороги начнутся. О Господи, зачем он вчера столько пил!
   -- Алло, -- умирающим голосом пробормотал в трубку Баглюк, надеясь сойти за тяжелобольного и тем самым смутить настырного абонента.
   -- Валентин Николаевич? -- послышался совершенно незнакомый голос.
   -- Да, я вас слушаю, -- откликнулся Баглюк, представляя себя в этот момент на сцене в роли Маргариты Готье в финале.
   -- Вас заинтересует материал об убийстве?
   -- Смотря о каком.
   -- Убийство совершено вчера. А убитый -- осведомитель Петровки. Вспомните, в ряде газет прошли публикации о том, что милиция вербует людей, использует их, а потом бросает, как отработанный материал. Осведомитель становится никому не нужен, более того, даже тайна его имени перестает охраняться. И вот результат. Почему-то ваша газета, такая популярная и любимая москвичами, эту тему ни разу не затронула. Вам это что, неинтересно?
   Баглюк стал быстро оживать. Пожалуй, он еще не в финале пьесы, когда Маргарита умирает от чахотки. Действие отодвигается ближе к середине.
   -- Нам это интересно, но у нас не было материала. Таких случаев, о которых вы говорите, было немного, и каждый раз другие газетчики оказывались первыми. А когда материал неэксклюзивный, это уже все не то.
   -- Тогда тем более вас это должно заинтересовать, -- произнес незнакомый собеседник. -- Потому что вы -- первый, кто узнал, что убитый вчера Никита Мамонтов был осведомителем и состоял на связи у сотрудника отдела по борьбе с тяжкими насильственными преступлениями.
   -- Но мне нужны доказательства, -- осторожно сказал Баглюк. -- Вы же знаете, наша газета и без того была втянута в несколько судебных процессов из-за публикаций, построенных на непроверенных данных.
   -- Разумеется, -- спокойно ответил незнакомец. -- Доказательства я вам предъявлю. Мы будем договариваться с вами о встрече, или вы хотите подумать?
   -- Я хочу понять, в чем состоит ваш интерес. Почему вы предлагаете материал именно нашей газете и именно мне? И что вы хотите взамен?
   -- Объясню. Ваша газета -- единственная из ежедневных изданий, где могут потянуть материал такой степени сложности. Конечно, в "Совершенно секретно" или "Криминальной хронике" есть профессионалы, которые лучше вас разберутся в материале и подадут его более эффектно, но эти издания выходят раз в месяц. А остывшее блюдо теряет всю свою привлекательность. Теперь что касается моего личного интереса. Я работаю в правоохранительных органах, и мне небезразлична судьба агентурно-оперативной деятельности. К сожалению, при существующем сегодня положении вещей судьба эта незавидная. И я хочу сделать все, чтобы переломить сложившуюся тенденцию, в том числе и организовать кампанию в средствах массовой информации, которая заставила бы наших руководителей наконец задуматься о том, что система раскрытия преступлений и розыска преступников разваливается на глазах.
   Это показалось Баглюку убедительным. Во всяком случае, ему уже приходилось встречать таких людей, которые пытались бороться за идею при помощи скандалов в прессе. Правда, эти идеи были всегда политическими, а не сугубо профессиональными... Зато материальчик можно будет сделать -- прелесть! Пальчики оближешь.

x x x

   Юра Коротков приходил на работу очень рано. Обстановка дома была невыносимой, и он обычно старался встать, позавтракать и уйти до того, как проснется жена, чтобы не нарываться на очередной скандал и не портить себе настроение на весь день. Сегодня он тоже пришел пораньше и уже без четверти восемь сидел в кабинете, который занимал вместе с Колей Селуяновым, и переписывал на чистые листы ту информацию, которую сумел собрать за вчерашний день. Информация эта записывалась на ходу на самые разнообразные клочки и обрывки бумаги, сигаретные пачки, обертки из-под шоколадок и прочие "бумажные носители".
   В десять минут девятого звякнул внутренний телефон.
   -- Юрий Викторович, -- послышался голос Мельника, -- зайдите ко мне.
   Коротков с удивлением глянул на часы и отправился к начальнику. Владимир Борисович встретил его ледяным молчанием. Только швырнул на длинный стол для совещаний какую-то газету и встал у окна, повернувшись к Короткову спиной. Юра взял газету, недоуменно пробежал глазами по заголовкам и наткнулся на тот, который был выделен ядовито-зеленым маркером: "Трупы на свалке". Материал был приличным по объему, занимая целый "подвал" на второй полосе. И начинался довольно эффектно.
   -- Он мне сказал: "Я знаю, что это ты убил. Может быть, я не сумею это доказать, но я все равно это точно знаю..."
   Красивый оборот, не правда ли? Перед вами расшифровка диктофонной записи признания в убийстве, совершенном в девяносто пятом году. Молодой человек по имени Никита (фамилию мы пока не называем) сразу же попал в поле зрения уголовного розыска, был задержан и в течение почти месяца интенсивно допрашивался. Более того, как мы с вами теперь знаем, сотрудники милиции были уверены в том, что убийца -- он. Знали это совершенно точно. Знали -- и... отпустили Никиту.
   "Как же так?" -- спросите вы. Почему же отпустили, если точно знали, что он виновен? Разве Никита был крутым мафиози и сумел всех купить? Нет. Он был обыкновенным молодым человеком, связанным с криминальной группировкой, но далеко не самой мощной. Может быть, у него влиятельные родители, которые сумели организовать давление в духе хорошо известных традиций "телефонного права"? И снова я отвечу: нет. Мама у Никиты работает врачом в детской поликлинике, а отца нет уже много лет. Так в чем же дело? Почему он оказался на свободе?
   Ответ прост. Никиту завербовали. Милиционеры сделали вид, что не могут найти доказательств его вины, скрыли эти доказательства от следствия и отпустили убийцу. А взамен получили информатора, осведомителя, который держал их в курсе дел той группировки, к которой принадлежал. Видите, как все просто?
   Никита честно работал на милицию, трудился в поте лица. Постепенно группировка некоего Усоева (а принадлежал Никита именно к ней) начала распадаться. Некоторых членов очень удачно брали с поличным на всякой ерунде. В рядах преступников начались разброд и шатание, группировка ослабевала на глазах, и ее несколько месяцев назад прибрал к рукам другой авторитет, покруче и помощнее. Никите в новой "семье" места не нашлось. И именно поэтому он перестал быть нужным милиции. Не можешь давать информацию -- катись на все четыре стороны, не путайся под ногами.
   И ладно бы, если бы черная неблагодарность милиционеров ограничилась только этим. Так ведь нет. Они даже не позаботились о том, чтобы факт сотрудничества Никиты с уголовным розыском не стал достоянием гласности. И разумеется, слухи достигли заинтересованных ушей. В преступной среде измен не прощают, это вам, господа хорошие, не семейная жизнь. Никита забеспокоился, почувствовав, что вокруг него становится "горячо". И кинулся за помощью. К кому? Да к кому же еще ему бежать за защитой и советом, как не к тому оперативнику, на которого он работал и которому давал информацию! Мы располагаем записью и этого разговора, из которого вам кое-что станет понятным.
   -- Алло, Юрия Викторовича можно?
   -- Слушаю.
   -- Моя фамилия Мамонтов. Никита Мамонтов. Вы меня помните?
   Неуверенно:
   -- Нет, не припоминаю.
   -- Убийство на Павелецком вокзале. Ну как же, Юрий Викторович... Вы мне и телефоны свои оставили, чтобы я звонил, если что.
   -- А, да, вспомнил. И что вы хотите?
   -- Мне нужно с вами встретиться.
   -- Зачем?
   -- Это очень важно. Пожалуйста... Я не хочу по телефону. Это очень важно.
   -- Ладно, давайте в половине двенадцатого на "Чертановской". Сможете? Выход из последнего вагона, в тоннеле, возле лотерейного киоска. Знаете, где это?
   -- Да. Спасибо вам..."
   Как видите, дорогой читатель, некий, сотрудник уголовного розыска по имени Юрий Викторович вовсе не рвался встречаться со своим ставшим уже ненужным агентом. Более того, он довольно успешно делал вид, что вообще не помнит Никиту Мамонтова и не знает, кто это такой. Никита, чувствуя дышащую в затылок опасность, не просто просит о встрече -- умоляет, чуть не плачет, а его милицейский шеф цедит слова сквозь зубы и милостиво соглашается.
   Милая картинка, не правда ли? Только сейчас, господа хорошие, она перестанет быть милой. Потому что Никиту нашли мертвым. В собственной квартире. В этот же день. Кому-то очень не понравилось, что он хочет встретиться с сотрудником уголовного розыска. А может, это не понравилось самому Юрию Викторовичу? Вероятно, не случайно он первым оказался возле тела бывшего агента. Агента, который теперь стал ненужным, но слишком много знал."
   На этом фактологическая часть статьи заканчивалась, и дальше шли публицистические размышлизмы на тему о том, какая милиция плохая, не бережет агентов, которые жизнью рискуют, помогая раскрывать преступления. В тексте было великое множество намеков на то, что в устранении ставших ненужными агентов заинтересована и сама правоохранительная система, а не только преступный мир. Коротков снова нашел в тексте то место, где приводился его телефонный разговор с Мамонтовым. Да, все точно, слово в слово. Неужели он звонил ему по чьему-то приказу с телефонного аппарата, имеющего встроенный магнитофон?
   -- Я жду ваших объяснений.
   Голос Мельника был холоден и скрипуч, как старый ржавый нож.
   -- У меня нет объяснений.
   -- Совсем нет? Вам нечего мне сказать?
   -- Я не понимаю, как это произошло. Но я могу рассказать то, что знаю.
   -- Вы не понимаете? -- Мельник повысил голос. -- Происходит расшифровка агентуры, вашей, Юрий Викторович, агентуры, а не чьей-нибудь, а вы не знаете, как это произошло? Позвольте спросить, кто же еще, кроме лично вас, мог знать имя агента?
   -- Вы ошибаетесь, -- Юра старался говорить спокойно, но это ему плохо удавалось. -- Никита Мамонтов никогда не состоял у меня на связи. Он не был моим агентом.
   -- Юрий Викторович, вы сами прекрасно понимаете, что это голословное утверждение. Я могу проверить все ваши документы по агентуре, и если я не найду там упоминания о Мамонтове, это все равно не будет означать, что он не сотрудничал с вами. Мы с вами не первый день на свете живем и отлично знаем, сколько у оперсостава не оформленной должным образом агентуры. Давайте пройдемся последовательно по тексту статьи. Вы работали с Мамонтовым в девяносто пятом году?
   -- Так точно.
   -- Вы действительно были уверены в его виновности?
   -- Да.
   -- Почему не нашли доказательств?
   -- Там все упиралось в свидетельские показания. Со свидетелями хорошо поработали люди Усоева, и мы ничего не смогли сделать. С точки зрения криминалистики убийство было совершено безупречно грамотно. Представьте: по перрону сплошной массой движется толпа людей, сошедших с поезда, а ей навстречу бежит другая толпа, потому что на соседний путь этой же платформы подали пригородную электричку. В таких условиях выявить следы, пригодные для идентификации, невозможно. Выстроить обвинение можно было только на показаниях свидетелей.
   -- Так, понятно. И вы Мамонтова отпустили?
   -- Не я, а следователь. Я-то тут при чем?
   -- При том, что вы не смогли найти способа доказать его вину. Вы действительно говорили Мамонтову, что уверены в ею виновности, или это журналистский блеф, основанный на том, что сам Мамонтов теперь уже не сможет его опровергнуть?
   -- Да, товарищ полковник, я говорил это Никите. Он был очень неглупым парнем, но слабым. Запутать его в показаниях и поймать на лжи было трудно, поверьте мне, я пытался сделать это в течение почти месяца. Но оставалась надежда задавить всех нашей уверенностью. К сожалению, расчет себя не оправдал, Мамонтов не поддался.
   -- Что было дальше? Вы его завербовали до того, как отпустить, или после?
   -- Владимир Борисович, я не вербовал Мамонтова. Даю вам честное слово.
   -- Да? А почему? Вы же сами сказали, что он был неглупым, но слабым. Такие обычно тяготятся своей принадлежностью к криминальным структурам и с удовольствием идут на сотрудничество с нами. Почему же вы упустили такую возможность?
   Такого оборота Юра не ожидал. Почему он не попытался сделать из Никиты Мамонтова своего агента? Да потому что Мамонтов на эту роль совершенно не годился. Юре тогда даже и в голову не приходило попробовать обработать паренька. Трусливый, боящийся боли, он выложит все первому же встречному, который поднимет на него руку. Какой из него агент? Смех один.
   -- Мамонтов по психологическому складу не подходил для вербовки, -- ответил Юра.
   -- Допустим, -- кивнул Мельник. -- И что было дальше?
   -- Не знаю, -- пожал плечами Коротков. -- Дело было приостановлено в связи с неустановлением лица, подлежащего привлечению к ответственности. Мамонтова отпустили. Больше я его не видел.
   -- Как же тогда объяснить тот факт, что три дня назад он вам позвонил?
   -- Не знаю.
   -- Запись вашего телефонного разговора соответствует действительности?
   -- Соответствует.
   -- Вы можете это как-то объяснить?
   -- Нет, товарищ полковник, не могу. Могу только предположить, что звонил Никита с аппарата, имеющего встроенный магнитофон.
   -- Очень глубокое умозаключение.
   Мельник помолчал, глядя куда-то в сторону, потом поднял на Юру колючие светлые глаза.
   -- Что вам сказал Мамонтов?
   -- То, что написано в газете, Владимир Борисович. Разговор приведен полностью.
   -- Не делайте из меня идиота! -- взвился начальник. -- Я спрашиваю, что вам сказал Мамонтов при личной встрече? Что у него случилось? Зачем он вам звонил?
   -- Мы с ним не встретились.
   -- Почему?
   -- Не знаю. Встреча была назначена в половине двенадцатою дня у выхода из метро "Чертановская". Мамонтов на встречу не явился.
   -- Это вы будете рассказывать кому-нибудь другому. А мне, будьте любезны, расскажите, как вы с ним встретились и что он вам говорил.
   -- Владимир Борисович, ну я даю вам честное слово, я не встречался с Мамонтовым.
   -- А что вы делали возле его квартиры в момент убийства?
   Тьфу ты, с досадой подумал Коротков, вот уж точно всяко лыко в строку. Но надо признать, что опыт развязывания языка у нового шефа, безусловно, имеется. Вот ведь как вопрос поставил: что вы делали возле квартиры Мамонтова в момент убийства? Нужно отвечать предельно аккуратно, а не то привяжется, мол, откуда вы знаете, когда он был, этот момент убийства.
   -- Я поехал домой к Мамонтову, чтобы выяснить, что у него случилось и почему он не явился на встречу.
   -- Откуда такая забота?
   -- Я же понимал, что он мне не просто так позвонил. Вероятно, у пего произошло что-то серьезное, раз он вспомнил обо мне. Было бы непрофессионально не обратить на это внимания. Я узнал адрес Мамонтова, закончил свои дела в районе Чертанова и только после этого поехал в Отрадное. Долго звонил в квартиру Мамонтова, потом обнаружил, что дверь не заперта.
   -- И, конечно, вошли в квартиру, -- с нескрываемой злостью продолжил Мельник. -- Там остались ваши следы, и теперь вы никогда в жизни не докажете, что они появились спустя некоторое время после убийства, а не во время совершения преступления.
   -- Это неправда, -- твердо ответил Коротков. -- Я не входил в квартиру. И моих следов там нет и быть не может.
   Мельник вскинул на него вмиг потеплевшие глаза.
   -- Это правда? Вы не входили туда?
   -- Не входил. Владимир Борисович, вы же сами сказали: мы с вами не первый день на свете живем. Ловушка такая старая, что просто стыдно в нее попадаться.
   -- Ну слава Богу!
   Мельник обрадовался так явно, что Коротков, несмотря на кипевшую в нем ярость, не смог удержаться от улыбки.
   -- Хорошо, Юрий Викторович, подозрения в совершении убийства Никиты Мамонтова мы пока отводим. Но остается расшифровка агента. Давайте расставим все точки над "i". Мамонтов был вашим агентом, в этом у меня нет сомнений, и не пытайтесь меня здесь обмануть. И поскольку он был именно вашим агентом, вина и ответственность за его расшифровку лежит целиком и полностью на вас. Это ЧП. Это повод для служебного расследования. Мы должны выяснить, каким образом информация о вашей связи с Мамонтовым попала к убийцам, а потом к журналисту... К этому, как его... -- Мельник взял газету и быстро поискал глазами подпись под статьей. -- К Баглюку. Вы попали в крайне тяжелую ситуацию, майор Коротков, и я не представляю, как вы будете из нее выпутываться. Только недавно наш министр еще раз обратил внимание на недопустимость халатности в работе с секретными сведениями, особо подчеркивал, что это ведет к расшифровке спецаппарата. Если с вашей стороны была проявлена хотя бы малейшая небрежность, вы будете наказаны, и наказаны предельно строго. Идите.
   Юра автоматически повернулся, вышел из кабинета и пошел по длинному коридору. Он ничего не понимал. Все, что говорил Мельник, было по существу правильным и достаточно логичным. Кроме одного: Никита Мамонтов никогда не был его агентом. Может быть, Никиту завербовал кто-то другой? Например, из подразделения по борьбе с организованной преступностью, поскольку парень принадлежал хоть и к плохонькой, но группировке. Главным же, однако, было совсем не это. Главным было начало этой проклятой статьи. Почему Мельник ничего не сказал об этом? Не заметил?
   "Ну и влип же ты, Коротков", -- сказал себе Юра, открывая дверь своего кабинета.

Глава 3

   В десять утра, собрав сотрудников на ежеутреннее совещание, Мельник объявил:
   -- Сегодня ваш бывший начальник будет сдавать мне секретные дела. Прошу после шестнадцати ноль-ноль всех быть на месте. Я проверю ваши лицевые счета.
   Оперативники с тоской завздыхали. Они понимали, что мероприятие это обязательное, без него никак нельзя, но очень уж не хотелось день ломать. Все секретные дела, которые велись оперсоставом, числились за отделом, а точнее -- за начальником, полковником Гордеевым. Сами же дела находились в сейфах у сотрудников вместе с замечательной бумажкой под названием "лицевой счет", в котором отмечалось наличие дел и их движение. Уходя с должности, Виктор Алексеевич должен был передать секретные дела по описи своему преемнику, а дальше все зависело от личности самого преемника. Он мог под честное слово принять дела, то есть взять из рук предшественника реестр, сделать вид, что читает его, расписаться в получении и положить в сейф. А мог и потребовать, чтобы все перечисленные в описи дела были ему предъявлены. Мельник, судя по всему, собирался идти по второму из указанных путей. Времени эта процедура должна была занять много, ибо всяческих секретных дел в сейфах у сотрудников было огромное количество. Если преступление не удается раскрыть, следователь выносит постановление о приостановлении уголовного дела, и оно благополучно отбывает в архив. У оперативников все совсем не так. По нераскрытому преступлению работа все равно продолжается, сыщики придумывают мероприятия и выполняют их, насколько хватает фантазии, сил и времени, а начальник их постоянно контролирует: мол, не забыли ли, что по убийствам пятилетней давности преступники не пойманы и до сих пор на свободе разгуливают. И ведутся эти оперативно-поисковые дела до морковкина забвенья, а проще говоря -- либо до успешного раскрытия преступления, либо до истечения сроков давности по конкретному преступлению. А по убийствам эти сроки ох немаленькие. Десятками лет исчисляются. Вот и прикиньте, сколько дел находится в сейфах у оперативного аппарата...
   Но плачь -- не плачь, а показывать дела все равно придется. И хорошо еще, если Барин только подержит их в руках, убедится, что папка есть в наличии, никуда не пропала, на том и успокоится. Гораздо хуже, если он захочет ознакомиться с делами. Проверить, стало быть, насколько добросовестно его новые подчиненные работают не только по текущим, но и по прошлым делам. И дела должны быть в полном порядке. Посему в этот метельный январский день сотрудники отдела по тяжким насильственным преступлениям, скрипнув зубами, оставили все дела, в том числе и неотложные, и занялись писаниной.
   В половине пятого папки были сложены в кабинете Мельника, после чего Барин с милой улыбкой произнес:
   -- Я ознакомлюсь со всеми материалами, а потом проведу совещание, специально посвященное этому вопросу. Все свободны.
   Сотрудники разбрелись по своим местам, прикидывая, что бы такое успеть сделать, чтобы хотя бы частично спасти так бездарно загубленный день. Прихрамывающий Коля Селуянов зашел к Насте и прямо с порога принялся ворчать на неправильно устроенную жизнь.
   -- Да что ж это такое, Аська, ну скажи ты мне на милость!
   Как началась невезуха с той аварии в ноябре, так и продолжается. Уже новый год начался, а она все со мной, как верная жена. Машину после аварии в сервис загнал, обещали к середине декабря сделать, а до сих пор не готово. Так и прихожу в норму на своих охромевших ногах. Собирался сегодня в Федерацию баскетбола наведаться, как ты велела, так вот тебе, пожалуйста, проверяльщик на нашу голову свалился.
   -- Поедешь завтра, не нервничай, -- попыталась успокоить его Настя.
   -- Тебе хорошо говорить, а у меня на завтра совсем другие дела придуманы. И потом, Ася, наш душитель -- это же все-таки маньяк, не забывай. А вдруг, пока мы тут старыми пыльными папками трясем да бумажки задним числом оформляем, у него опять обострение сделается, и мы получим восьмой труп?
   Николай был, конечно, прав. Работа по преступлению, где явно поработал убийца, имевший своей целью конкретную жертву, принципиально отличается от работы по поиску серийного маньяка. Если в первом случае человек уже убил того, кого хотел, и теперь все его действия будут направлены только на то, чтобы не быть найденным и разоблаченным, то маньяк обычно не останавливается "на достигнутом", он будет убивать с той или иной периодичностью, пока его за руку не схватят. Поэтому каждый день промедления чреват новым убийством. Утешением, хотя и слабым, служило в этой ситуации только то, что семь одинаковых убийств были совершены в течение очень непродолжительного времени, в период с 13 по 24 декабря, и со времени обнаружения последнего из семи задушенных потерпевших прошло уже больше двух недель. Иными словами, можно было надеяться, что у маньяка, если он действительно душевнобольной, было обострение психического расстройства, а сейчас он успокоился и в ближайшее обозримое время никого больше не убьет. Хотя с душевнобольными никогда нельзя знать наверняка...
   -- Как твои переломы? -- спросила Настя.
   -- Болят, -- вздохнул Селуянов. -- Особенно когда погода вменяется. Не знаешь, долго мне еще так мучиться?
   -- Всю жизнь, -- улыбнулась она. -- Может, болеть будет не так сильно, но окончательно все равно не пройдет. Так что готовься.
   -- Во утешила! Ладно, раз я сегодня к баскетболистам не попал, давай легенду пошлифуем. Что-то она мне не нравится. Ну какой из меня журналист, ты сама подумай. У меня на роже написано, что я складно три фразы написать не могу.
   -- Пусть будет не журналист, а научный работник. Например, социальный психолог, или специалист по медицинской психологии. Хотя ты прав, Николаша, на научного работника ты тоже мало похож. Пожалуй, моя идея была не так хороша, как мне показалось сначала.
   -- Да нет, идея хорошая, но исполнитель не годится. Может, Мишаню пошлем?
   -- А что, -- оживилась Настя, -- правильная мысль. Мишенька вполне может сойти и за журналиста, и за ученого червя. Где он? Никуда не убежал?
   Селуянов сорвался с места и, прихрамывая, выскочил из кабинета. Минут через пять он вернулся в сопровождении Миши Доценко, высокого, черноглазого и очень симпатичного оперативника, славящегося двумя вещами: умением работать с памятью свидетелей и потерпевших и любовью к модной, элегантной, "с иголочки" одежде. Была у Миши и третья особенность, о которой, правда, знали только его коллеги: он отчего-то трепетал перед Настей, ужасно ее стеснялся и называл исключительно на "вы" и по имени-отчеству, несмотря на пятилетнюю совместную работу и неоднократные просьбы "быть попроще".
   Доценко тоже занимался душителем, поэтому Селуянов перебрасывал на него визит к баскетболистам с чистой совестью.
   -- По одной из наших рабочих версий маньяка следует искать среди женщин очень высокого роста. Как вариант это может быть женщина баскетболистка. Поскольку их в целом не очень-то много, они скорее всего составляют достаточно узкий круг, в котором информация расходится быстро. А поскольку это все-таки женщины, хоть и очень высокие, надежды на то, что информация останется в тайне, вообще мало. Поэтому мы не можем допустить, чтобы пошли разговоры о поисках в их среде сумасшедшей маньячки-убийцы. Лучше уж сразу объявление во все газеты дать, эффект будет тот же. Мы с Колей думаем, что правильнее всего идти к ним с легендой о сборе материала для статьи или научной работы. Тема: образ жизни в спорте и его влияние на образ жизни вне спорта. Идея понятна?
   -- Не совсем, -- признался Миша.
   -- Тогда объясню на пальцах. Насколько часто у спортсменов случаются психические или нервные срывы, связаны ли эти срывы с образом жизни человека, занимающегося большим спортом, влияет ли этот образ жизни на то, как человек живет и ведет себя впоследствии, когда уходит из спорта. Мешают ли нервные и психические расстройства эффективным занятиям спортом, например, может ли олигофрен или психопат стать чемпионом. И так далее на ту же тему. Задача -- получить сведения о людях, которые могли бы проиллюстрировать указанную зависимость на собственном примере.
   -- Ясно. А документы?
   -- Вот, держи, -- Селуянов протянул ему журналистскую карточку, которую получил сегодня утром и на которой красовалась его собственная фотография. -- Сходи к ребятам, пусть с меня спишут, а на твое имя сделают. И книжки пойди почитай умные, слова выучи, чтоб за специалиста сойти.
   -- Коля, -- с упреком произнесла Настя, -- имей совесть.
   -- Да что вы, Анастасия Павловна, -- лучезарно улыбнулся Доценко, -- это я вас боюсь, а с Колей у меня разговор короткий. Просто в вашем присутствии я стесняюсь и делаю интеллигентное лицо.
   Миша ушел переделывать документ, подтверждающий, что он является журналистом, работающим в каком-то малоизвестном издании. Когда-то главный редактор этого издания сильно пострадал от рук грабителей, но, надо отдать ему должное, хотя и не сумел оказать им сопротивления, зато смог взять себя в руки, сосредоточиться и запомнить их лица, одежду и манеру говорить с такой степенью точности, что наглецов взяли по приметам в течение суток, а все похищенное вернули владельцу. С тех пор он чувствовал себя вечным должником сыщиков с Петровки и по негласной договоренности всегда разрешал пользоваться прикрытием своего журнала, добросовестно подтверждая личность самозванных журналистов, если кому-то особо недоверчивому приходило в голову учинять проверки.

x x x

   До семи часов Настя просидела на работе, думая не столько о преступниках и их жертвах, сколько о том, что сегодня вечером ее муж улетит в Штаты почти на три месяца. После долгих препирательств и бесконечного подсчета скудных финансовых средств ей удалось уговорить его принять приглашение Стэндфордского университета прочитать курс лекций по высшей математике. Платили американцы более чем прилично, и можно было наконец затеять в квартире ремонт и сделать хотя бы основные покупки, необходимость в которых назрела уже давно.
   Леша должен был заехать за ней в четверть восьмого, и точно в назначенное время Настя стояла на улице возле проходной, привычно прикидывая, сколько ей еще придется здесь мерзнуть, пятнадцать минут или полчаса. Ее муж при всех его достоинствах опаздывал всегда и всюду, и можно было считать большой удачей, если он вообще являлся к месту встречи, а не ждал в противоположном конце города, в очередной раз что-то перепутав. Например, Чертаново и Черкизово, Бирюлево и Бибирево или Дмитровское шоссе и Большую Дмитровку. Настя старалась по возможности учитывать эту его особенность и не назначать ему встречи в местах, имеющих "рискованные" названия, но иногда даже она, знающая Алексея два десятка лег, не могла предугадать залихватские виражи его мысленных ассоциаций. Личным рекордом Алексея Чистякова было двухчасовое ожидание кого-то на станции метро "Римская", в то время как встреча должна была состояться у выхода из метро "Пражская". "Ну извини, -- покаянно говорил он впоследствии, -- я запомнил, что это какая-то европейская столица".
   Правда, место Настиной работы он ни с чем перепутать не должен был, поэтому оставалась надежда, что опоздание будет связано только с его несобранностью и неумением рассчитывать время и учитывать возможные пробки на дорогах. Так и оказалось. Муж опоздал всего на двадцать минут, что при его характере можно было вообще считать досрочным прибытием. Увидев, что Алексей приехал на своей машине, Настя не на шутку расстроилась. Она была уверена, что в аэропорт их повезет кто-нибудь из друзей или родственников, а машину Леша оставит в гараже возле дома своих родителей. Теперь получалось, что ей придется самой вести машину по дороге из аэропорта домой, а потом еще мучиться, не зная, что с ней делать.
   -- Лешик, ну зачем ты... -- начала она унылым голосом, забираясь в теплый салон.
   -- Не ныть, -- весело оборвал ее Чистяков. -- Привыкай к автомобильной жизни. Вернусь -- куплю тебе машину.
   -- Да на кой она мне сдалась! -- возмутилась Настя. -- Я терпеть не могу вождение. И вообще я машин боюсь. Мне и на метро очень славно. Оно меня везет, а я книжку читаю. И ни о чем не беспокоюсь. Если тебе так много заплатят, купи лучше себе новую тачку, а то в этой у тебя ноги еле-еле помещаются, смотреть больно, как ты скрючиваешься в бублик.
   -- Хорошо, -- миролюбиво отозвался он, -- приеду -- обсудим.
   -- Ничего себе! А что мне с этой машиной делать, интересно знать? Ночи не спать, бояться, что ее угонят? Ездить на ней я все равно не буду.
   -- Ну, не будешь -- отгони к моим старикам и поставь в гараж. Асенька, не злись, я так замотался сегодня, что не смог сам это сделать. Сама понимаешь, перед отъездом всегда внезапно вылезают какие-то несделанные дела.
   -- Ладно уж, -- смягчилась Настя.
   В Шереметьево они приехали вовремя, только-только объявили начало регистрации на рейс. Но очередь уже выстроилась огромная.
   -- Может, тебе не ждать? -- неуверенно спросил Алексей. -- Смотри, сколько народу. Давай прощаться, и поезжай домой.
   -- Ну уж нег, -- засмеялась Настя. -- Я должна своими глазами убедиться, что ты прошел таможню.
   -- Зачем? -- удивился он. -- Какие тут могут быть неприятности?
   -- Да какие угодно. Я же не проследила за тобой, когда ты чемодан укладывал. А ты, солнышко, вполне мог что-нибудь не так сделать.
   -- Что, например?
   -- Например, ты взял с собой спиртовой лосьон против аллергии?
   -- Конечно, куда ж я без него. Меня от другой воды моментально всякой гадостью обсыпет.
   -- И таблетки взял антигистаминные?
   -- А как же. Не волнуйся, из лекарств ничего не забыл.
   -- Это ты волнуйся, дружочек, потому что таможенник обязательно спросит, что у тебя в бутылочке, и потребует, чтобы ты ему флакон достал и открыл. А ты ведь наверняка положил его на самое дно. Вот и будешь на глазах у изумленной публики рыться в вещах, очередь задерживать. И в чемодане после этих поисков все комом будет. А на таможне могут и таблетки проверить. Так что, пока есть время, отойди в сторонку и аккуратно переложи все, что может вызвать сомнения, на самый верх. Рукописи лекций, кстати, тоже не забудь положить под самую крышку, чтобы доставать было удобно, они иногда проверяют, не вывозят ли граждане секретные материалы. Иди, иди, я в очереди постою.
   Алексей отошел, волоча за собой чемодан на колесиках, а Настя осталась в очереди, закурила и с вялым интересом принялась разглядывать отъезжающих и тех, кто их провожал. По одежде, выражениям лиц и количеству вещей, а также по провожающим ей удалось разделить всех стоящих в длинной очереди на несколько групп: тех, кто ехал в гости, тех, кто уезжал из гостей, а также тех, кто ехал в Штаты по делам или возвращался туда после деловой поездки. Она попыталась поставить себя на их место и с удивлением поняла, что никуда ехать ей не хочется. Настя Каменская вообще была ужасно ленива и больше всего на свете любила два места -- свой диван дома и свой кабинет на работе. А уж что касается дальних поездок, то тут нужны совсем особые обстоятельства, чтобы сдвинуть ее хоть на шаг. От служебной командировки в Италию у нее остались приятные воспоминания, а больше она нигде за границей и не была. Конечно, ей хотелось посмотреть и Париж, и замки Луары, и Венецию, и Флоренцию, и Вену... Но если бы можно было это сделать, не вставая с дивана!
   Когда вернулся Чистяков, Настя прошла уже полпути к заветной стойке таможенного досмотра.
   -- Ну все. Сделал, как ты велела, -- доложил муж. -- Теперь тебе уж точно не нужно ждать. Иди, Настенька, уже десятый час, ты и так дома будешь только около одиннадцати.
   -- Нет, я подожду, -- упрямо возразила она. -- Мало ли что. Придется тебя выручать. Полчаса погоды не сделают.
   -- На улице минус двадцать, -- увещевал ее Алексей. -- Машина замерзнет, ты ее еще сколько времени потом греть будешь, пока заведешь. Чем дольше она на морозе стоит, тем дольше не заведется. Ну Настя...
   -- Нет. Не выпроваживай меня, Чистяков. Или у тебя назначено прощальное свидание с дамой?
   -- Да ну тебя. -- Он безнадежно махнул рукой. -- Тебя не переспорить. Упрямство раньше тебя родилось.
   -- Ты опять все перепутал, -- засмеялась Настя. -- Не упрямство, а лень.
   Очередь почему-то вдруг начала двигаться намного быстрее, не прошло и десяти минут, как Алексей уже протягивал таможеннику паспорт, декларацию и разрешение на вывоз валюты. Настя оказалась права, к флакончику бдительный страж границ все-таки прицепился, потребовал достать его из чемодана и открыть крышку. Леша, полуобернувшись, кинул на жену изумленный взгляд. Настя подмигнула ему в ответ.
   -- Почему кольцо не указано в декларации? -- строго спросил таможенник.
   Настя мысленно чертыхнулась. Ну вот, не проследила -- и опять что-то не слава Богу. Конечно, Лешка написал, что изделий из драгметаллов у него нет. А про обручальное кольцо забыл напрочь.
   -- Но оно же обручальное, -- растерянно ответил он.
   -- Оно золотое, -- внушительно произнес таможенник. -- Или вносите в декларацию, или отдайте провожающим.
   Настя шагнула из-за перил заграждения к стойке и тронула мужа за плечо.
   -- Леша, давай мне кольцо.
   Чистяков обернулся и кинул на нее уничтожающий взгляд.
   -- Я внесу его в декларацию.
   Настя отступила назад. Дура она, дура! Да как она могла подумать, что Лешка снимет с пальца это кольцо! Ни за что на свете он этого не сделает. Она слишком хорошо знала своего мужа и понимала, что обручальное кольцо нельзя отнять у него даже под страхом смерти. Профессор математики, в чемто суховатый, в чем-то раздражающе логичный, он бывал неожиданно сентиментальным, особенно в вопросах, касающихся его женитьбы на Насте. Он слишком долго ждал, слишком долго уговаривал ее выйти замуж, и теперь обручальное кольцо на пальце стало для него символом и одновременно талисманом, расставаться с которым нельзя ни при каких условиях.
   Таможенник поставил отметки в исправленной декларации и вернул Леше документы. Чистяков подхватил чемодан, прошел несколько шагов вперед, обернулся, нашел Настю глазами и помахал ей рукой. Она помахала ему в ответ. "Ну вот и хорошо, почти без приключений", -- подумала она.
   Пророчество мужа сбылось. Машина замерзла так, словно простояла на морозе по меньшей мере неделю. Но Настя Каменская обладала умением не раздражаться и не злиться по поводу обстоятельств, изменить которые она не в силах. Поэтому она терпеливо прогревала двигатель, вернувшись мыслями к маньяку-душителю, загубившему в течение двух недель семь жизней. И чем дольше она думала о нем, тем больше ей казалось, что это все-таки не ОН, а ОНА.

x x x

   Образ жизни Евгения Парыгина сложился мною лет назад и с тех пор не претерпел практически никаких изменений. Вставал он в шесть утра, делал сложную гимнастику, потом выходил на улицу для получасовой пробежки, принимал душ, плотно завтракал и шел на работу. Или оставался дома, если был выходной. Парыгин всегда отличался завидным здоровьем. Единственное, против чего у нею не было защиты, это вирусы гриппа. Если на Москву обрушивалась очередная эпидемия, он обязательно заболевал, несмотря на скрупулезно принимаемые меры профилактики в виде витаминов и лука с чесноком.
   В этом году, как только по радио прозвучали первые предупреждения медиков о надвигающемся особо зловредном гриппе с высокой температурой и симптомами отравления, Евгений немедленно начал есть витамины пригоршнями и запихивать в себя на ночь ненавистный репчатый лук, но все равно свалился с температурой под сорок и изматывающей рвотой. Четыре дня прошли как в кошмаре, но потом крепкий организм стал брать свое, и Парыгин быстро пошел на поправку. Врач из районной поликлиники дал больничный сразу на десять дней, поэтому можно было с чистой совестью не ходить на работу. Сегодня шел уже восьмой день, чувствовал себя Евгений более чем прилично и, привычно поднявшись поутру ровно в шесть часов, приступил к гимнастике, одновременно продумывая план на день. Это тоже было обязательной процедурой. Ни разу за последние тридцать лет из прожитых сорока восьми Евгений Парыгин не начал день, не имея в голове четкого плана и перечня необходимых дел.
   От пробежки он решил все-таки воздержаться, памятуя о том, что высокая температура ослабляет сердце. Нельзя перегружаться, а то потом хуже будет. Приняв после гимнастики душ, он с удовольствием принялся за приготовление завтрака. Никаких яичниц, этим пусть питаются закоренелые холостяки, которые не заботятся об уровне холестерина в крови. Никаких сваренных наспех сосисок, в них все равно не мясо, а черт знает что пополам с бумагой и перемолотыми хрящами. Во-первых, обязательная овсянка. Овсянку он терпеть не мог, но мужественно ел каждое утро для профилактики желудочных заболеваний. Хорошо, что в последний год в магазинах появилась английская овсянка с фруктами и орехами. Ее не нужно варить, достаточно только размочить в воде или молоке, и есть ее куда приятнее, чем кашу, однако Евгений позволял себе такое баловство далеко не каждый день. Ведь целебные свойства заключены не только в бесчисленных витаминах и минеральных веществах, но и в том, что каша -- это каша, горячая и полужидкая, она благотворно действует на стенки желудка. Во-вторых, непременным атрибутом завтрака были маслины, один бутерброд с черной икрой и один средней величины гранат. О гемоглобине тоже надо заботиться, иначе слабость одолеет, а силы ему нужны всегда. В-третьих, Парыгин пил по утрам чай без сахара, но с курагой и изюмом для поддержания тонуса сердечной мышцы. И напоследок съедал горсть грецких орехов. Никогда не знаешь, что удастся съесть на обед и где будешь ужинать, поэтому все продукты из перечня обязательных Евгений предпочитал съедать утром, чтоб уж наверняка.
   Он уже домучил овсянку и с удовольствием приступил к гораздо более приятым компонентам завтрака, когда позвонила Лолита.
   -- Женя, я не знаю, что делать, -- простонала она. -- Они опять позвонили. Говорят, если не найду деньги, возьмутся за Сереженьку.
   -- Понятно. Какой срок дали на этот раз?
   -- Неделю. Если через неделю денег не будет, они...
   -- Я же сказал: мне все понятно. Не паникуй, Лола. Ты где сегодня? На работе?
   -- А где же еще? Сейчас пойду. Я уже на пороге стояла, когда они позвонили.
   -- Я заеду к тебе. В районе обеда.
   -- А ты разве не на работе будешь?
   -- У меня больничный. Все, беги, а то опоздаешь.
   Повесив трубку, Парыгин вернулся к неторопливому поеданию маслин. Лолита была женой его двоюродного брата, неудачливого бизнесмена. Причем неудачливого до такой степени, что кончилось все трагически. Брат по предложению какого-то малознакомого типа ввязался в операцию по покупке и перепродаже сливочного масла. Тип сказал, что можно за двадцать пять тысяч долларов пригнать вагоны с маслом и на продаже "наварить", по предварительным прикидкам, шестнадцать тысяч. Даже образец предлагаемого товара показал. Брат, не будь дурак, сходил с этим образцом, расфасованным в аккуратные пачки с золотистой оберткой, к предпринимателям, торгующим продуктами, и те сказали в один голос, что товар хороший и они его с удовольствием возьмут как раз по той цене, которая и позволит получить искомую прибыль. Тип, предложивший операцию, финансового участия в ней не принимал, оговорил только свой процент за успешную реализацию, и брат кинулся занимать деньги. Двадцать пять, между прочим, тысяч долларов. То есть совсем не мало. Разумеется, под проценты, иначе сегодня не дают. Дальше все было просто и вполне прогнозируемо. Товар пришел. Однако оказался он, во-первых, совсем не того качества, а во-вторых, не расфасован. Пришлось брать в аренду склад-холодильник и нанимать рабочих для фасовки. Но масло все равно никто покупать не хотел. Тип, естественно, исчез с концами. Товар лежал на складе, за что, между прочим, приходилось платить. А проценты капали, капали, капали...
   И накапали в целое море. Заимодатели явились к брату Парыгина требовать возврат долга или хотя бы проценты для начала. Брат продал все, что можно было продать, где-то еще подзанял и проценты выплатил. Через пару месяцев его снова нашли и потребовали вновь набежавшие проценты, а лучше -- сумму основного долга. Короче, понял мужик, что влип окончательно и бесповоротно. И наивно решил, что коль сам во всем виноват, то и спрос только с него одного. Приставил пистолетное дуло к виску и выстрелил. Не учел, однако, что законами совести руководствуются отнюдь не все в окружающем его мире. Да и какая может быть совесть, если речь идет о таких деньгах. Нет в живых основного должника -- за жену возьмемся. Пусть деньги ищет. А кого волнует, что жена бизнесом не занимается, осталась одна с семилетним сынишкой и никаких денег у нее нет? Даже продать нечего, потому как все, что можно, покойный муж уже однажды продал.
   Парыгин со своим двоюродным братцем дружил с детства. И хотя о приключениях с маслом ничего не знал, иначе вправил бы ему мозги вовремя, но беду Лолиты принял близко к сердцу. У него была возможность раздобыть деньги, и он пообещал вдове, что сделает все возможное. Возможность, однако, "сделала ручкой". И нужно было думать, где срочно раздобыть нужную сумму, которая к сегодняшнему дню выросла почти до сорока тысяч великолепных конвертируемых американских долларов.
   Вытаскивая из кружки размоченную ярко-оранжевую курагу, Евгений пришел к выводу, что надо спрятать Лолиту с сыном на квартире, где требовательные кредиторы их не найдут. Временно, конечно, пока он денег не раздобудет. Закончив свой неторопливый, обстоятельный завтрак, он оделся и уже прикидывал, какую куртку надеть, потеплее или полегче, когда в дверь позвонили. "Наверное, врач из поликлиники, -- подумал Парыгин. -- Хорошо, что я не успел уйти. Может, еще больничный продлит". Это, однако, был вовсе не врач. В квартиру вломились трое парней и мгновенно оттеснили его в комнату.
   -- Парыгин Евгений Ильич? -- спросил один из них.
   -- Ну, допустим, -- спокойно ответил он.
   Он почти не испугался. Грабить его бессмысленно, никаких денег и ценностей в квартире не было. А если это милиция, то ради Бога. С работниками милиции он разговаривать умел и никогда их особо не боялся.
   Первый удар был нанесен мгновенно в солнечное сплетение. Парыгин машинально согнулся пополам и спрятал челюсть от второго удара. В том, что следующий удар они попытаются нанести именно в челюсть, он не сомневался. Удары в лицо всегда деморализуют сильнее независимо от степени болезненности. Ему стоило некоторого труда удержать себя и не ввязываться в драку. Зачем этим бугаям знать, что удара в солнечное сплетение он почти не почувствовал? Благодаря многолетней специальной гимнастике натренированные мышцы живота вполне заменяли ему надежный щит.
   Парыгин как бы с трудом поднял голову и запинаясь спросил:
   -- Что вы хотите?
   -- Мы хотим признания, -- деловито сообщил ему самый низкорослый из гостей, начиная расстегивать объемистую спортивную сумку.
   -- Какого п-признания?
   -- В убийстве. Сейчас ты нам расскажешь, как полгода назад совершил убийство гражданина Шепелева и как тебе удалось увернуться от милиции. Потом мы уйдем. Вот и все. Видишь, как все просто? А главное, и не больно, если будешь правильно себя вести.
   Парыгин распрямился и сделал шаг назад, к окну. Вроде бы попятился.
   -- Это какая-то ошибка... Я никого не убивал.
   -- Ну да, конечно, -- кивнул тот, что был повыше ростом и пошире в плечах. -- Ты это уже милиционерам рассказывал, когда тебя замели. Так что не трудись повторяться, нам это неинтересно.
   Несколько последующих ударов пришлись по корпусу. Били вяло, без агрессии. Евгений умело делал вид, что ему больно, пропустил пять или шесть ударов, потом пробормотал:
   -- Ладно... Не надо больше... Я скажу.
   Он лежал на полу под самым окном, раскаленная батарея приятно жгла плечо под тонким джемпером. Протянув руку к ближайшему стулу, он сделал вид, что ищет опору. Подтянув к себе стул, он молниеносно вскочил и изо всех сил ударил им в оконное стекло. Гости остолбенели. Парыгин жил на втором этаже, и ему было хорошо видно, как возле упавшего на тротуар стула стали останавливаться прохожие. Они задирали головы и указывали друг другу на разбитое окно. Даже голоса были слышны.
   -- Что-то случилось...
   -- Драка, что ли?
   -- Милицию вызвать...
   -- Может, человека убивают...
   -- Да, наверное, просто пьяные...
   Первым пришел в себя низкорослый, который уже успел вытащить из своей необъятной сумки видеокамеру.
   -- Уходим, -- скомандовал он коротко, хватая камеру под мышку.
   У самой двери он обернулся и злобно прошипел:
   -- Ну, сука, мы к тебе еще придем. Не обрадуешься.
   Евгений молча смотрел им вслед. Потом снова отвернулся к окну, подождал, пока посетители выйдут из подъезда и сядут в машину -- обыкновенные "Жигули", грязно-белые. Машина стояла так, что номер ему разглядеть не удалось.
   Теперь следовало заняться окном. Только после этого можно будет сесть и спокойно подумать. Парыгин позвонил приятелю, который проблемы битых стекол решал в течение часа. Приятель не подвел, и уже через час в окно было вставлено новое стекло.
   Квартира, однако, стала "горячей". Парыгин быстро побросал в сумку все необходимое, взял документы и сберкнижку, еще раз окинул взглядом жилище, которое собрался покинуть на неопределенное время, аккуратно запер дверь и вышел на улицу. Выброшенный стул так и валялся на тротуаре под окном. Людского любопытства и готовности прийти на помощь хватило ненадолго, даже милицию никто не вызвал. Но все равно прием сработал. Зайдя в Сбербанк, Евгений снял со счета пять миллионов. На первое время должно хватить, а там видно будет.

x x x

   Выходя из машины, Василий Валерианович изо всех сил хлопнул дверью, стараясь вогнать себя в состояние раздражения и начальственного неудовольствия. Здесь, в учебном центре, все ходили в гражданском, человек в форме не мог появиться в этих стенах ни при каких условиях, однако молодой парень за стойкой у входа вскочил и вытянулся перед ним в струнку.
   -- Вас проводить?
   -- Сам дойду, -- буркнул Василий Валерианович, точно зная, что как только он скроется за поворотом длинного коридора, мальчишечка тут же снимет трубку и доложит Стоянову, что, мол, шеф направляется к нему и пребывает в дурном расположении духа.
   Так и получилось. По выражению лица Стоянова Василий Валерианович сразу понял, что тот уже предупрежден о надвигающейся грозе. Уж больно любезной и радушной была улыбка начальника учебного центра. Молча сняв пальто и барским жестом скинув его на руки Стоянова, Василий Валерианович пересек кабинет и уселся за стол начальника.
   -- Где твой заместитель? -- сухо спросил он, глядя в сторону.
   -- У себя. Вызвать?
   -- Вызывай. И скажи, чтобы чаю принесли, холодно у вас.
   Через несколько минут в кабинет вошел Зелерин, невысокий румяный крепыш с веселым лицом и неожиданно хмурым взглядом. Следом за ним протиснулась хорошенькая девица с подносом, на котором стояли чайник, сахарница и стакан, а также вазочка с конфетами. Василий Валерианович не торопясь налил себе чаю, положил сахар и долго, томительно долго размешивал его, позвякивая ложечкой о стенки стакана. Устраивать разбор полетов не хотелось, не было настроения. Но он понимал, что, ввязываясь в игру, надо доигрывать до финального свистка, а не уходить с поля в самый разгар только лишь потому, что у тебя настрой пропал.
   -- Итак, господа хорошие, прошу объяснить, почему с новым набором у вас два провала подряд. Сначала вы ухитрились нарваться на агента Петровки, и наши доблестные друзья из милиции теперь будут землю рыть, проясняя ситуацию вокруг Никиты Мамонтова. А сегодня у вас второе ЧП. Как это понимать?
   -- Василий Валерианович, -- начал Стоянов, -- у нас не было никаких данных о том, что Мамонтов состоял у кого-то на связи...
   -- Это не оправдание! -- повысил голос Василий Валерианович. -- Вы и не могли иметь этих данных, особенно если речь идет о хорошем агенте. Но вы, предлагая свою тактику набора, должны были это предвидеть. Это ты, Григорий, всю жизнь проработал в милиции, а не я. И ты должен был знать, какие осложнения могут возникнуть. Ты и никто другой. Ты что, маленький? Не знал, что агентуру вербуют среди криминального элемента? Ты должен был предвидеть, что, выискивая кандидатов на обучение, можно напороться на такого вот, как этот Мамонтов.
   -- Виноват, -- пробормотал Стоянов.
   -- Конечно, виноват! А сегодняшний тип? Почему никто не подумал о том, что он может не растеряться и позвать на помощь? А ну как милиция поблизости оказалась бы? Привыкли, понимаешь, что если кто замаран, то ведет себя тише воды, ниже травы. А народ нынче не такой пошел. Ему палец в рот не клади. Что ты о нем знал в тот момент, когда принимал решение посылать к нему своих недоумков?
   -- У нас были данные о том, что он подозревался в убийстве, совершенном полгода назад. И подозревался не без оснований. У розыскников были хорошие источники, подтвердившие его причастность, но доказательств, пригодных для следствия и суда, не нашли, поэтому Парыгина отпустили.
   -- Отпустили, отпустили, -- передразнил Василий Валерианович. -- Онито отпустили, только и тебе в руки он не дался. И вообще, с чего ты взял, что уголовный розыск не ошибается? Сам работал, сам знать должен, что ошибаются гораздо чаще, чем хотелось бы. Может, они его зря подозревали, а Парыгин этот на самом деле чист как стекло. И вот сейчас, пока вы тут мне объясняете, какой он злодей и убийца, он уже в милиции сидит да заяву строчит на неких бандитов, которые к нему в дом вломились и требовали признаться невесть в чем. Что дальше будет, догадываешься? Нет, Григорий, так не годится. Надо что-то менять в твоей системе. А ты что скажешь? -- обратился он к Зеленину.
   Зеленин долго молча смотрел на Василия и только потом соизволил заговорить.
   -- Если позволите, Василий Валерианович, я изложу свою точку зрения. Хочу сразу предупредить: она не совпадает с точкой зрения Григория Ивановича.
   -- Ну, говори, -- милостиво разрешил Василий.
   -- Я с самого начала был против того, чтобы набирать кандидатов на обучение в криминальной среде. Кроме того, я был против того, чтобы готовить их в закрытом учебном центре в условиях казарменного положения. Какова бы ни была цель обучения, впоследствии каждому выпускнику должна быть дана легенда, и возьмись кто-нибудь ее проверить, сразу выплывут те четыре месяца, которые они провели здесь. Четыре месяца глухого отсутствия, которые обязательно насторожат проверяющего. Есть еще один момент, не менее важный. Жизнь меняется очень быстро, даже за четыре месяца можно от нее отстать. Человек, оторванный на четыре месяца от повседневной жизни, никогда не сможет полностью компенсировать этот отрыв. Даже если он будет ежедневно читать газеты и смотреть телевизор, все равно рано или поздно он допустит ошибку, которая специалисту сразу скажет о том, что его в этот период в Москве не было. И начнется накручивание одного на другое. Он вынужден будет быстро что-то придумать, чтобы объяснить свою неосведомленность, а это же всегда можно проверить и опровергнуть, было бы желание. Я считаю, что обучение должно проводиться в условиях дневного стационара, а не казармы. Что же касается контингента, то я полагаю, что кандидаты должны вообще отбираться из числа людей, никогда не попадавших в поле зрения правоохранительных органов.
   -- Это неправильный подход, -- резко вступил Стоянов. -- У нас должно быть оружие, при помощи которого мы можем держать человека в узде. Этим оружием может быть только страх перед разоблачением. Именно поэтому мы набираем людей, заведомо виновных в тяжких преступлениях, заставляем их сделать признание под запись. После этого они делаются шелковыми. Никак иначе мы с ними не справимся.
   -- Ну, какими шелковыми они делаются, мы уже видели, -- заметил Василий Валерианович. -- Один побежал к оперу, с которым сотрудничал, просить помощи. А другой своими силами справился. Скажу больше. Эти два провала заставили меня обратиться к специалистам, и они сказали вполне очень интересную вещь. Существует практика, когда преступление умышленно не раскрывается, а заведомо виновный отпускается на волю в обмен на согласие давать информацию. И практика эта существует очень давно. Ты, Григорий, знал об этом?
   -- Впервые слышу, -- удивленно откликнулся Стоянов. -- Не может такого быть.
   -- Может, дорогой мой, очень даже может. И есть. И было, и будет. И стыдно тебе, кадровому милиционеру, этого не знать. Ты сколько лет в уголовном розыске проработал?
   -- Двадцать четыре.
   -- Тогда тем более стыдно допускать такие оплошности. Даю вам обоим два дня на разработку новой концепции подбора и обучения кадров. Ваши взаимные разногласия меня не интересуют.