КОНДАКОВ – VII

Страница 60

Языческая и христианская, византийская и монгольская традиции не только сменяют друг друга, но и во многом опровергают, оспаривают, отменяют предшествующий культурный опыт. Культурную самоизоляцию и самодостаточность Московского царства отвергает установка на тотальную европеизацию постпетровской России. Начавшуюся с огромным опозданием и внутренним сопротивлением культурного материала капитализацию России (и русские консерваторы, и русские социалисты возлагали надежды на то, что русский народ, привязанный к соборности и общине, либо не вступит на путь буржуазных отношений, либо перескочит опережающим образом этот этап европейского исторического развития) сменил русский коммунизм, первоначально нацеленный на осуществление мировой революции, а затем переориентировавшийся на собственное самоосуществление в «отдельно взятой стране». Наконец, в постсоветский период уравнительный «русский социализм» столь же внезапно сменился русским неокапитализмом — «диким», «варварским» рынком, — как в свое время в результате русской революции буржуазные «столыпинские реформы» были сметены коммунами, раскулачиванием, колхозами.

Фактически каждая новая культурная парадигма в российской истории знаменовалась процессами, которые пересматривали, отрицали или приостанавливали ход изменений, начатых на предыдущем этапе (в рамках старой парадигмы): Октябрьская революция покончила с либеральными свободами, завоеванными в ходе «первой русской революции» 1905 г. и Февральской 1917г.; коллективизация вернула крепостничество в русскую деревню; сталинский Союз во многом реанимировал идеологию и символику Российской империи, казалось бы, окончательно погребенные Лениным и его соратниками по большевизму.

В российской социокультурной истории старое никогда полностью не исчезало, но в своих наиболее стабильных формах продолжало вялый «дрейф», параллельно с формированием нового; в то же время новое никогда не вытесняло до конца старое, хотя именно на это, казалось бы, претендовало. Старое и новое в истории России не столько сменяли друг друга последовательно, сколько шли параллельно друг другу, накладываясь друг на друга и делая свое сосуществование особенно парадоксальным, внутренне противоречивым и драматичным (на этом социокультурном механизме основан феномен социокультурной многоукладности России).

Это означало, что противоречивость, разорванность, «кентаврообразность» России и русской культуры являются не временным, пусть и длительным, периодом становления русского менталитета, свидетельствуют не о затянувшейся фазе социокультурной «неоформленности» русского духа, мечущегося в поисках присущих только ему принципов и границ, но о конститутивных свойствах самого менталитета русской культуры с ее изначальной безграничностью, широтой, способной «вместить» в себя абсолютные, взаимоисключающие крайности; с ее тяготением к предельным абсолютам и отторжением всего напоминающего «золотую середину» или примирение соперничающих начал, межеумочность компромиссов; с ее готовностью двигаться либо в одну, либо в прямо противоположную сторону — безо всякого «перерыва постепенности», стихийно, спонтанно — «вдруг». Отсюда и знаменитая непредсказуемость российской истории, и ее не менее заметная повторяемость — свойства, проявляющиеся в невиданных по сравнению с другими странами и народами масштабах.