КОЗЛИНАЯ ПЕСНЬ
Константин Вагинов
(1899-1934)
[Ленинград: Издательство Прибой, 1928]
ПРЕДИСЛОВИЕ
(произнесенное появляющимся автором)
Петербург окрашен для меня с некоторых пор в зеленоватый цвет,
мерцающий и мигающий, цвет ужасный, фосфорический. И на домах, и на
лицах, и в душах дрожит зеленоватый огонек, ехидный и подхихикивающий.
Мигнет огонек -- и не Петр Петрович перед тобой, а липкий гад; взметнется
огонек -- и ты сам хуже гада; и по улицам не люди ходят: заглянешь под
шляпку -- змеиная голова; всмотришься в старушку -- жаба сидит и животом
движет. А молодые люди каждый с мечтой особенной: инженер обязательно
хочет гавайскую музыку услышать, студент -- поэффектнее повеситься,
школьник -- ребенком обзавестись, чтоб силу мужскую доказать. Зайдешь в
магазин -- бывший генерал за прилавком стоит и заученно улыбается; войдешь
в музей -- водитель знает, что лжет, и лгать продолжает. Не люблю я
Петербурга, кончилась мечта моя.
Теперь нет Петербурга. Есть Ленинград; но Ленинград нас не касается
-- автор по профессии гробовщик, а не колыбельных дел мастер. Покажешь
ему гробик -- сейчас постукает и узнает, из какого материала сделан, как давно,
каким мастером, и даже родителей покойника припомнит. Вот сейчас автор
готовит гробик двадцати семи годам своей жизни. Занят он ужасно. Но не
думайте, что с целью какой-нибудь гробик он изготовляет, просто страсть у
него такая. Поведет носиком -- трупом пахнет; значит, гроб нужен. И любит
он своих покойников, и ходит за ними еще при жизни, и ручки им жмет, и
заговаривает, и исподволь доски заготовляет, гвоздики закупает, кружев по
случаю достает.
ГЛАВА 1 -- ТЕПТEЛКИН
В городе ежегодно звездные ночи сменялись белыми ночами. В городе
жило загадочное существо -- Тептёлкин. Его часто можно было видеть
идущего с чайником в общественную столовую за кипятком, окруженного
нимфами и сатирами. Прекрасные рощи благоухали для него в самых
смрадных местах, и жеманные статуи, наследие восемнадцатого века,
казались ему сияющими солнцами из пентелийского мрамора. Только иногда
подымал Тептелкин огромные, ясные глаза свои -- и тогда видел себя в
пустыне.
Безродная, клубящаяся пустыня, принимающая различные формы.
Подымется тяжелый песок, спиралью вьется к невыносимому небу, окаменевает
в колонны, песчаные волны возносятся и застывают в стены, приподнимется
столбик пыли, взмахнет ветер верхушкой -- и человек готов, соединятся
песчинки, и вырастут в деревья, и чудные плоды мерцают.
Одним из самых непрочных столбиков пыли была для Тептелкина
Марья Петровна Далматова. Одетая в шумящее шелковое платье, являлась
она ему чем-то неизменным в изменчивости. И, когда он встречался с ней,
казалось ему, что она соединяет мир в стройное и гармоническое единство.
Но это бывало только иногда. Обычно Тептелкин верил в глубокую
неизменность человечества: возникшее раз, оно, подобно растению,
приносит цветы, переходящие в плоды, а плоды рассыпаются на семена.
Все казалось Тептелкину таким рассыпавшимся плодом. Он жил в постоянном
ощущении разлагающейся оболочки, сгнивающих семян, среди уже
возносящихся ростков.
Для него от сгнивающей оболочки поднимались тончайшие эманации,
принимавшие различные формы.
В семь часов вечера Тептелкин вернулся с кипятком в свою комнату и
углубился в бессмысленнейшее и ненужнейшее занятие. Он писал трактат о
каком-то неизвестном поэте, чтоб прочесть его кружку засыпающих дам и
восхищающихся юношей. Ставился столик, на столик лампа под цветным
абажуром и цветок в горшочке. Садились полукругом, и он то поднимал глаза
в восхищении к потолку, то опускал к исписанным листкам. В этот вечер
Тептелкин должен был читать. Машинально взглянув на часы, он сложил
исписанные листки и вышел. Он жил на второй улице Деревенской Бедноты.
Травка росла меж камней, и дети пели непристойные песни. Торговка
блестящими семечками долго шла за ним и упрашивала его купить остаток.
Он посмотрел на нее, но ее не заметил. На углу он встретился с Марьей
Петровной Далматовой и Наташей Голубец. Перламутровый свет, казалось
ему, исходил от них. Склонившись, он поцеловал у них ручки.
Никто не знал, как Тептелкин жаждал возрождения. -- Жениться хочу, --
часто шептал он, оставаясь с квартирной хозяйкой наедине. В такие часы
лежал он на своем вязаном голубом одеяле, длинный, худой, с седеющими
сухими волосами. Квартирная хозяйка, многолюбивая натура, расплывшееся
горой существо, сидела у ног его и тщетно соблазняла пышностью своих
форм. Это была сомнительная дворянка, мнимо владевшая иностранными
языками, сохранившая от мысленного величия серебряную сахарницу и
гипсовый бюст Вагнера. Стриженая, как почти все женщины города, она,
подобно многим, читала лекции по истории культуры. Но в ранней юности
она увлекалась оккультизмом и вызывала розовых мужчин, и в облаке дыма
голые розовые мужчины ее целовали. Иногда она рассказывала, как однажды
нашла мистическую розу на своей подушке и как та превратилась в
испаряющуюся слизь.
Она, подобно многим согражданам, любила рассказывать о своем бывшем
богатстве, о том, как лакированная карета, обитая синим стеганым
атласом, ждала ее у подъезда, как она спускалась по красному сукну лестницы
и как течение пешеходов прерывалось, пока она входила в карету.
-- Мальчишки, раскрыв рты, -- рассказывала она, -- глазели. Мужчины, в
шубах с котиковыми воротниками, осматривали меня с ног до головы. Мой
муж, старый полковник, спал в карете. На запятках стоял лакей в шляпе с
кокардой, и мы неслись в императорский театр.
При слове императорский нечто поэтическое просыпалось в Тептелкине.
Казалось ему -- он видит, как Авереску в золотом мундире едет к Муссолини,
как они совещаются о поглощении Юго-Славского государства, об образовании
взлетающей вновь Римской Империи. Муссолини идет на Париж и завоевывает
Галлию. Испания и Португалия добровольно присоединяются к Риму. В Риме
заседает Академия по отысканию наречия, могущего служить общим языком
для вновь созданной империи, и среди академиков -- он, Тептелкин. А хозяйка,
сидя на краю постели, все трещала, пока не вспоминала, что пора итти в
Политпросвет. Она вкладывала широкие ступни в татарские туфли и,
колыхаясь, плыла к дверям. Это была вдова капельмейстера Евдокия
Ивановна Сладкопевцева.
Тептелкин поднимал свою седеющую, сухую голову и со злобой
смотрел ей вслед.
"Никакого дворянского воспитания, -- думал он. -- Пристала ко мне,
точно прыщ, и работать мешает".
Он вставал, застегивал желтый китайский халат, купленный на
барахолке, наливал в стакан холодного черного чаю, размешивал оловянной
ложечкой, доставал с полки томик Парни и начинал сличать его с
Пушкиным.
Окно раскрывалось, серебристый вечер рябил, и казалось Тептелкину:
высокая, высокая башня, город спит, он, Тептелкин, бодрствует. "Башня -- это
культура, -- размышлял он, -- на вершине культуры -- стою я".
-- Куда это вы все спешите, барышни? -- спросил Тептелкин, улыбаясь. --
Отчего не заходите на наши собрания? Вот сегодня я сделаю доклад о
замечательном поэте, а в среду, через неделю, прочту лекцию об
американской цивилизации. Знаете, в Америке сейчас происходят чудеса:
потолки похищают звуки, все жуют ароматическую резину, а на заводах и
фабриках перед работой орган за всех молится. Приходите, обязательно
приходите.
Тептелкин солидно поклонился, поцеловал протянутые ручки, и
барышни, стуча каблучками, скрылись в пролете.
Гулял ли Тептелкин по саду над рекой, играл ли в винт за зеленым
столом, читал ли книгу, -- всегда рядом с ним стоял Филострат.
Неизреченной музыкой было полно все существо Филострата, прекрасные
юношеские глаза под крылами ресниц смеялись, длинные пальцы,
унизанные кольцами, держали табличку и стиль. Часто шел Филострат и как
бы беседовал с Тептелкиным.
-- Смотри, -- казалось Тептелкину, говорил он, -- следи, как Феникс
умирает и возрождается.
И видел Тептелкин эту странную птицу с лихорадочными женскими
ориентальными глазами, стоящую на костре и улыбающуюся.
Иногда Тептелкина навещал сон: он сходит с высокой башни своей,
прекрасная Венера стоит посредине пруда, шепчется длинная осока,
восходящая заря золотит концы ее и голову Венеры. Чирикают воробьи и
прыгают по дорожкам. Он видит -- Марья Петровна Далматова сидит на
скамейке и читает Каллимаха и подымает полные любви очи.
-- Средь ужаса и запустения живем мы, -- говорит она.