онстантин агинов
етербург окрашен длЯ менЯ с некоторых пор в зеленоватый цвет, мерцающий и мигающий, цвет ужасный, фосфорический. на домах, и на лицах, и в душах дрожит зеленоватый огонек, ехидный и подхихикивающий. игнет огонек — и не етр етрович перед тобой, а липкий гад; взметнетсЯ огонек — и ты сам хуже гада; и по улицам не люди ходЯт: заглЯнешь под шлЯпку — змеинаЯ голова; всмотришьсЯ в старушку — жаба сидит и животом движет. молодые люди каждый с мечтой особенной: инженер обЯзательно хочет гавайскую музыку услышать, студент — поэффектнее повеситьсЯ, школьник — ребенком обзавестись, чтоб силу мужскую доказать. айдешь в магазин — бывший генерал за прилавком стоит и заученно улыбаетсЯ; войдешь в музей — водитель знает, что лжет, и лгать продолжает. е люблю Я етербурга, кончилась мечта моЯ.
еперь нет етербурга. сть енинград; но енинград нас не касаетсЯ — автор по профессии гробовщик, а не колыбельных дел мастер. окажешь ему гробик — сейчас постукает и узнает, из какого материала сделан, как давно, каким мастером, и даже родителей покойника припомнит. от сейчас автор готовит гробик двадцати семи годам своей жизни. анЯт он ужасно. о не думайте, что с целью какой-нибудь гробик он изготовлЯет, просто страсть у него такаЯ. оведет носиком — трупом пахнет; значит, гроб нужен. любит он своих покойников, и ходит за ними еще при жизни, и ручки им жмет, и заговаривает, и исподволь доски заготовлЯет, гвоздики закупает, кружев по случаю достает.
городе ежегодно звездные ночи сменЯлись белыми ночами. городе жило загадочное существо — ептЮлкин. го часто можно было видеть идущего с чайником в общественную столовую за кипЯтком, окруженного нимфами и сатирами. рекрасные рощи благоухали длЯ него в самых смрадных местах, и жеманные статуи, наследие восемнадцатого века, казались ему сиЯющими солнцами из пентелийского мрамора. олько иногда подымал ептелкин огромные, Ясные глаза свои — и тогда видел себЯ в пустыне.
езроднаЯ, клубЯщаЯсЯ пустынЯ, принимающаЯ различные формы. одыметсЯ тЯжелый песок, спиралью вьетсЯ к невыносимому небу, окаменевает в колонны, песчаные волны возносЯтсЯ и застывают в стены, приподниметсЯ столбик пыли, взмахнет ветер верхушкой — и человек готов, соединЯтсЯ песчинки, и вырастут в деревьЯ, и чудные плоды мерцают.
дним из самых непрочных столбиков пыли была длЯ ептелкина арьЯ етровна алматова. детаЯ в шумЯщее шелковое платье, ЯвлЯлась она ему чем-то неизменным в изменчивости. , когда он встречалсЯ с ней, казалось ему, что она соединЯет мир в стройное и гармоническое единство.
о это бывало только иногда. бычно ептелкин верил в глубокую неизменность человечества: возникшее раз, оно, подобно растению, приносит цветы, переходЯщие в плоды, а плоды рассыпаютсЯ на семена.
се казалось ептелкину таким рассыпавшимсЯ плодом. н жил в постоЯнном ощущении разлагающейсЯ оболочки, сгнивающих семЯн, среди уже возносЯщихсЯ ростков.
лЯ него от сгнивающей оболочки поднимались тончайшие эманации, принимавшие различные формы.
семь часов вечера ептелкин вернулсЯ с кипЯтком в свою комнату и углубилсЯ в бессмысленнейшее и ненужнейшее занЯтие. н писал трактат о каком-то неизвестном поэте, чтоб прочесть его кружку засыпающих дам и восхищающихсЯ юношей. тавилсЯ столик, на столик лампа под цветным абажуром и цветок в горшочке. адились полукругом, и он то поднимал глаза в восхищении к потолку, то опускал к исписанным листкам. этот вечер ептелкин должен был читать. ашинально взглЯнув на часы, он сложил исписанные листки и вышел. н жил на второй улице еревенской едноты. равка росла меж камней, и дети пели непристойные песни. орговка блестЯщими семечками долго шла за ним и упрашивала его купить остаток. н посмотрел на нее, но ее не заметил. а углу он встретилсЯ с арьей етровной алматовой и аташей олубец. ерламутровый свет, казалось ему, исходил от них. клонившись, он поцеловал у них ручки.
икто не знал, как ептелкин жаждал возрождениЯ. — енитьсЯ хочу, — часто шептал он, оставаЯсь с квартирной хозЯйкой наедине. такие часы лежал он на своем вЯзаном голубом одеЯле, длинный, худой, с седеющими сухими волосами. вартирнаЯ хозЯйка, многолюбиваЯ натура, расплывшеесЯ горой существо, сидела у ног его и тщетно соблазнЯла пышностью своих форм. то была сомнительнаЯ дворЯнка, мнимо владевшаЯ иностранными Языками, сохранившаЯ от мысленного величиЯ серебрЯную сахарницу и гипсовый бюст агнера. триженаЯ, как почти все женщины города, она, подобно многим, читала лекции по истории культуры. о в ранней юности она увлекалась оккультизмом и вызывала розовых мужчин, и в облаке дыма голые розовые мужчины ее целовали. ногда она рассказывала, как однажды нашла мистическую розу на своей подушке и как та превратилась в испарЯющуюсЯ слизь.
на, подобно многим согражданам, любила рассказывать о своем бывшем богатстве, о том, как лакированнаЯ карета, обитаЯ синим стеганым атласом, ждала ее у подъезда, как она спускалась по красному сукну лестницы и как течение пешеходов прерывалось, пока она входила в карету.
– альчишки, раскрыв рты, — рассказывала она, — глазели. ужчины, в шубах с котиковыми воротниками, осматривали менЯ с ног до головы. ой муж, старый полковник, спал в карете. а запЯтках стоЯл лакей в шлЯпе с кокардой, и мы неслись в императорский театр.
ри слове “императорский” нечто поэтическое просыпалось в ептелкине. азалось ему — он видит, как вереску в золотом мундире едет к уссолини, как они совещаютсЯ о поглощении го-лавского государства, об образовании взлетающей вновь имской мперии. уссолини идет на ариж и завоевывает аллию. спаниЯ и ортугалиЯ добровольно присоединЯютсЯ к иму. име заседает кадемиЯ по отысканию наречиЯ, могущего служить общим Языком длЯ вновь созданной империи, и среди академиков — он, ептелкин. хозЯйка, сидЯ на краю постели, все трещала, пока не вспоминала, что пора итти в олитпросвет. на вкладывала широкие ступни в татарские туфли и, колыхаЯсь, плыла к дверЯм. то была вдова капельмейстера вдокиЯ вановна ладкопевцева.
ептелкин поднимал свою седеющую, сухую голову и со злобой смотрел ей вслед.
“икакого дворЯнского воспитаниЯ, — думал он. — ристала ко мне, точно прыщ, и работать мешает”.
н вставал, застегивал желтый китайский халат, купленный на барахолке, наливал в стакан холодного черного чаю, размешивал оловЯнной ложечкой, доставал с полки томик арни и начинал сличать его с ушкиным.
кно раскрывалось, серебристый вечер рЯбил, и казалось ептелкину: высокаЯ, высокаЯ башнЯ, город спит, он, ептелкин, бодрствует. “ашнЯ — это культура, — размышлЯл он, — на вершине культуры — стою Я”.
– уда это вы все спешите, барышни? — спросил ептелкин, улыбаЯсь. — тчего не заходите на наши собраниЯ? от сегоднЯ Я сделаю доклад о замечательном поэте, а в среду, через неделю, прочту лекцию об американской цивилизации. наете, в мерике сейчас происходЯт чудеса: потолки похищают звуки, все жуют ароматическую резину, а на заводах и фабриках перед работой орган за всех молитсЯ. риходите, обЯзательно приходите.
ептелкин солидно поклонилсЯ, поцеловал протЯнутые ручки, и барышни, стуча каблучками, скрылись в пролете.
улЯл ли ептелкин по саду над рекой, играл ли в винт за зеленым столом, читал ли книгу, — всегда рЯдом с ним стоЯл илострат. еизреченной музыкой было полно все существо илострата, прекрасные юношеские глаза под крылами ресниц смеЯлись, длинные пальцы, унизанные кольцами, держали табличку и стиль. асто шел илострат и как бы беседовал с ептелкиным.
– мотри, — казалось ептелкину, говорил он, — следи, как еникс умирает и возрождаетсЯ.
видел ептелкин эту странную птицу с лихорадочными женскими ориентальными глазами, стоЯщую на костре и улыбающуюсЯ.
ногда ептелкина навещал сон: он сходит с высокой башни своей, прекраснаЯ енера стоит посредине пруда, шепчетсЯ длиннаЯ осока, восходЯщаЯ зарЯ золотит концы ее и голову енеры. ирикают воробьи и прыгают по дорожкам. н видит — арьЯ етровна алматова сидит на скамейке и читает аллимаха и подымает полные любви очи.
– редь ужаса и запустениЯ живем мы, — говорит она.
