Воспоминание о будущем
вместе с Михаилом Шемякиным

Из интервью художника.
Составила Маргарита Кряжева.
[Статья]

Об искусстве вообще и в частности

Русско-американскому художнику М. Шемякину всегда сложно однозначно ответить на вопрос, к какому художественному эгрегору – русскому, американскому или французскому – ближе всего его творчество.

М.Ш.:Чаще всего меня называют художником, живущим во Франции. Или русским американцем, поскольку я теперь американский подданый. Но дух моих картин, моих скульптур всегда отличает меня и от американцев и от французов. И никогда не будет принадлежать ни тем и не другим.

(На памятниках, которые Шемякин подарил Санкт-Петербургу он обозначил себя (к сожалению) американским художником. Что подтверждает лишь известную фразу – нет пророка в своем отечестве.- М. К.)

Пройдя сквозь три цвета времени, сквозь три культуры, приобретя три ипостаси в одном лице, художник остался верен себе. И если ответ на вопрос,почему он покинул отечество, для нас очевиден, то не столь ясно, почему он покинул Францию, которая высоко оценила его, как художника в прямом и переносном смысле этого слова: одна его литография стоила около 90 тыс. долларов.

М.Ш.: Множество проблем заставило меня покинуть Европу. Но основной причиной была проблема моего собственного развития, как художника. Как только я достиг настоящего успеха у публики и цены на меня подскочили, я почувствовал яростное сопротивление арт-диллеров всем моим попыткам найти какое-то новое направление в творчестве. Как только художник подчиняется такой коммерческой философии, он обретает себя на крах и личную трагедию. Достаточно вспомнить печальный опыт Бернара Бюффе и многих других талантов, погибших в объятиях этих бездушных дельцов. Дни Дюран-Рюэля во Франции сочтены. Когда-то Ренуар писал, что если бы не американцы, которые скупали полотна импрессионистов и увозили в Америку, они подохли бы с голоду. Это тогда Париж был аристократическим центром мира, ядром. О той поре остались одни воспоминания. Когда в Париже я встретил Чарчуне, одного из величайших мастеров абстрактного искусства, ему в тот момент было около девяносто лет, он сказал с горьким сарказмом: “Мои картины, кажется, уже начали продаваться”. Через полгода Чачуне не стало…

Пульс аристократической жизни давно переместился из Парижа в Нью-Йорк – самый европейский город в мире. Первый раз приехав в Нью-Йорк, я полюбил его ритм, его архитектуру. Меня привлек колоссальный эксперимент, основополагающий в творческой среде. Правда, их поиски и эксперименты часто абсурдны, уродливы, антиэстетичны. Но в этом есть постоянное усилие, усилие двигаться вперед, вперед. Они ищут новое и доверяют новаторам. Блистательный Лео Кастелли поверил группе наших ребят, художников из России, и создал в Сохо замечательную американскую школу, в которой открыл миру таких замечательных мастеров, перед которыми я преклоняюсь: Стамос, Густон, Де Коонинг, Родко, Невельсон, Горький и другие. Америка отзывается на мои запросы в творчестве.Там я выставляю свои сложные художественные эксперименты. В лучших университетах я читаю лекции студентам и профессорам. И меня встречает не снобизм, а энтузиазм.

Что же касается “баснословных” цен на мои работы – это из области легенд. У меня всегда были нормальные цены в отличии от вздутых, приносящих ущерб рынку. После кризиса коллекционеры и вкладчики, принесшие в Сотби и Кристи работы, с трудом могли получить миллион за то, что стоило 18 млн., даже включая таких классиков американской живописи, как Джаспер Джонс и Раушенберг. В отличии от них у меня цены растут на 10% в год, что неплохо для художественного рынка. И никаких чудовищных цен, потому что это опасно для продвижения.

Именно так случилось с Гришей Брускиным в провокационном акте, который устраивал Сотби лет семь тому назад – цены на неизвестных художников были подняты от 50-60 тыс. долларов за картину и выше; Брускин был продан за 400 тыс. Сегодня на его работы нет таких цен, и это пугает тех, кто купил его за 400, 50 и 60 тыс. Таким образом, с одного рывка Сотби сорвал вылупляющийся из яйца рынок русского искусства.

Корр.: Какова художественная ситуация в Америке? Кто из русских художников “расцвел” на Западе?

М.Ш.: Очень трудно поднимать флаг русского искусства. Отношение просто пренебрежительное. Например, когда была заказана статья о русских художниках, главный редактор, заведующий отделом искусства в одном престижном издании, Джон Рассел, зарубил ее в письме к Бобу Масси, моему другу, автору книг “Николай и Александра”, “Петр I” (последняя отмечена премией), где писал, что говорить о русских художниках, по крайней мере, смешно, поскольку ничего серьёзного после Малевича, Кандинского, Татлина не происходило. Хотя такой мастер, как Дейнека, дай Бог, на Западе найти такого художника, не говоря о моем любимом Павле Филонове, который до сих пор там не воспринят. Или такие мастера, нашедшие какие-то лазейки вне пропагандистских работ, как Васильев, Фаворский, Тышлер. По-моему, стыдиться нечего.

А если говорить, кто “цветет” и “расцвел” на Западе из русских художников, (хотя я не очень понимаю, что значит “расцвести”) – это, наверное, концептуалист Кабаков, за которым стоят большие инвесторы. У него большая реклама, выставки в престижных музеях. Это и понятно: ведь Кабаков создаёт схему советского быта и реализует его подручными средствами. Его конек –мир вечной коммунальной квартиры: капает с потолка, портреты Ленина развешаны по обшарпаным стенам. Недавно у него была выставка в центре Помпиду, не в самом музее, а на первом этаже. Он создал интерьер барака: все полито кошачей мочой, валяются детские игрушки, по стенам висят портреты стахановцев, вырезанные из “Огонька”, и т.д. Кажется все это называлось “Как мы живем на БАМе”.

Подняты на щит Комар и Меламид, темы которые они разрабатывают – в основном политическая критика определенных моментов соцреализма. Больше всего на Западе известен соц-арт и всё, что связано с вещами, которые имеют явно политическую подоплеку.

В целом в искусстве на Западе происходит господство концептуализма и минимализма. С легкой руки Бойса все объявлено скульптурой. А банка с говном Манцонни стоит 80 тыс. долларов, хотя её тираж 225 экземпляров. Я знаю сейчас многих, кто продаёт яичную скорлупу в коробочках.

Опрокидываются целые понятия. Безусловно, есть масса интересных концептуалистов. Но когда они занимают все музеи, все выставки, и когда отбрасываются художники-фигуративисты, которые работают в “отсталых традициях” и имеют наглость смешивать краски на палитре, то становится опять же грустно. Уже была выставка американских художников, работающих в фигуративном направлении, которые устроили громадную манифестацию с плакатами перед музеем современных искусств в знак протеста, что ничего, что связано с фигуративом и серьёзными поисками в скульптуре, живописи и графики не пропускается кураторами музея. На Западе, особенно в Америке, господствует художественная мафия, управляющая умами богатых людей и диктующая вкус.

Корр.: Как вы оцениваете современную художественную ситуацию в России? Можно ли говорить о существовании художественого рынка?

М.Ш.: По-моему, странная ситуация. Смятение умов. Художники говорят только о том, где, когда, как и кто выставляется, кому сколько заплатили… Я рос и формировался в другое время. Мы считали совершенно естественным жить в нищете, заниматься живописью по ночам, а днем вкалывать на государство, чтобы не увозили на 101-ый километр за тунеядство… Ребята моего поколения по-прежнему такие же, как и раньше. Они работают в своих мастерских. А новое поколение пытается доказать, что и оно не лыком шито, делает свои концепты. На самом же деле валяется в дерьме, что лишний раз доказывает, что относиться серьёзно к современному российскому искусству пока рано. Что касается художественного рынка – он в зачаточном состоянии.

Я работаю с галереей “Дом Нащокина”, которую возглавляет Наталия Рюрикова. Мне кажется эта галерея хорошего уровня: там были выставки Дмитрия Плавинского, Олега Целкова, Дмитрия Краснопевцева. Мне кажется интересно работает галерея “М*Арс”, где есть прекрасные мастера, например, Василий Шульженко”, я его очень люблю. Правда, наряду с этим галерея вынуждена продавать работы менее известных и не всегда толковых художников, чтобы выжить.

О творчестве

Корр.: Считаете ли вы своё искусство христианским?

М.Ш.: Никогда об этом не думал. Сам я ортодоксальный христианин, хотя и нерадивый изрядно. Я редко бываю в соборах, потому что у нас в Нью-Йорке во время больших церковных праздников образуется, как говорят здесь, тусовка.

Христианское мое искусство или нет?…Можно таковым считать, например, искусство Ильи Глазунова, который сразу же после моей выставки в Питере устроил свою и не устаёт крыть меня последними словами. На вопрос о моём искусстве, он, как попугай, повторяет одну и ту же фразу “Шемякины приходит и уходит, а моё искусство вечно”. После чего советует поместить меня в психлечебницу. На что я могу пожелать ему хорошего здоровья и много-много выставок. Он считает, безо всякого сомнения, что его искусство христианское. Есть ведь целые школы нового христианского искусства, от которых у меня просто мороз по коже! Подлинное христианское искусство может быть вовсе и не связанным с религиозными мотивами, с изображениями святых и прочим. Я, например, считаю величайшим христианским художником Михаила Матвеевича Шварцмана, хотя он в своем творчестве полностью отошёл от образной системы. Он, кстати сказать, прекрасный знаток древнерусской иконы. Я считаю, что после прихода школы Симона Ушакова и разрушения русского канона иконы, она просто-напросто рухнула.И всё, что было связано с религиозной живописью, в том числе и творчество Нестерова, хотя он очень искренний художник,- очень далеко, по моему пониманию, от христианского символа. И особенно далеки современные так называемые христианские школы, как они себя именуют, Христос со слезой, со слезищей… Это тот же лже-Христос, о приходе которого Христос и предупреждал. Растление народного вкуса и только. А в католических церквах – эти пластиковые мадонны, сусальные образы, похожие на журнал “Нива”, переведенный в краски…Я считаю, что можно и в яблоке выразить Бога. Я просто работаю как считаю нужным.

Корр.: Почему вы так часто используете скелеты в своих работах?

М.Ш.: Сам человек – это совершенство. Я много занимаюсь анатомией, которая считается шедевром рисунка и высшей эстетикой. Сегодня профессора и паталогоанатомы проникли гораздо дальше, куда в своё время мог заглянуть Леонардо да Винчи – он показал человека как совершенный механизм, где всё красиво. И, как сказал Жан Кокто, “смерть печётся о красоте своих статуй”. Мумии, например, для меня очень красивы. Может, у меня немножко иное восприятие мира. Я часто любуюсь руинами, как и многие художники пейзажисты. Я считаю, что и руина человека не менее прекрасна, чем младенец.

Корр.: Это можно отнести к эстетике безобразного?

М.Ш.: Условно назовём это так. Я бы брал на вооружение иную фразу, кого-то из древних: нет ничего в природе безобразного, что в искусстве не могло бы стать прекрасным. Взять хотя бы карликов Веласкеса или ужасы войны Гойи. Мы любуемся его рисунком, подачей данного сюжета, тем как он выполнен, мастерством художника… И, как было сказано, никакая величина и благородство замысла не может искупить подлость исполнения.

Корр.: Проясните ситуацию относительно носов, связано это как-то с фрейдовскими трактовками?

М.Ш.: Одни считают, что нос – символ члена, много про это книжек написано. Я просто занимаюсь чистой пластикой, исхожу из масок и Африки, и комедии дель арте, трансформирую насекомых – всё это для создания своей гротескной линии. Самое печальное, что существуют большие пробелы в искусствоведении. Если говорить о носах, например. Хокусай сделал целую серию, которая называется “Носы”, где носы такие длинные, что на них пляшут маленькие человечки, или носы обвиваются вокруг дерева, люди здороваются носами. А учитывая то время, когда жил Хокусай – у меня такие короткие носики, даже самые длинные! Без знания предмета меня можно обвинить в антисемитизме, фрейдистских комплексах или эротомании. Но, по-моему, я одной двухтонной скульптурой могу опрокинуть все нападки в отношении носов.

Корр.: Ваш Пётр в Петропавловской крепости – тот, кто мостил мертвецами невские берега?

М.Ш.: Если бы я жил в его эпоху, я был бы его любимчиком или сидел на самой страшной каторге. Если определить одним словом, как же я к нему отношусь, я бы сказал: восторженно! Он был одним из первых настоящих демократов в России! Пётр запрещал обращаться к себе с титулами “Ваше величество”, “Государь”. А главное, он окружал себя людьми по одному вполне определённому признаку – умственной полноценности и таланту. А людей из высшего дворянского сословия, но серых записывал в шуты …

Винсент Ван Гог говорил: “Настоящая ценность человека в его способности восхищаться”. Он, Пётр, был восхищённый человек. Его как ребёнка восхищало всё – от токарных станков, судов до искусственных челюстей и новейших методов выпускания водянки у больных… Потом, правда, многие помирали от его стараний, но как радел за отечество! Как!

Корр.: Почему вы назвали бесформенную кучу мрамора с высеченнными, как циркулем, отверстиями для глаз: “Граф Толстой”, а не как-нибудь иначе?

М.Ш.: Род Толстых – древнейший. Один из предков Льва Николаевича – начальник сыскного отделения, знаете один из тех, кто вёл допросы с пристрастием. Он, кстати, присутствовал при допросах сына Петра. Я очень люблю тщательно изучать старинные портреты. Так вот, на портрете того Тостого я обнаружил эту пастозность, одутловатость. Что-то в этом есть. Позже у его знаменитого потомка, великого писателя, мы видим тот же шишкообразный нос, какое-то неуловимое сходство с предком. Так странно родился мой Толстой…

Корр.: Что должно говорить людям ваше искусство?

М.Ш.: Достоевский когда-то писал: “Какие бы великие идеи ни вкладывались в художественное произведение, если в художественном отношении оно слабо, то все эти идеи сводятся к нулю”. Поэтому и для меня главное в искусстве – гармония: адекватность формы и содержания. В моём представлении это подобно божеству. Гармония – моё божество в искусстве. Когда я нахожу совершенную форму, совершенный, по-моему, цвет, мне кажется, что я выражаю всё, что следует выразить современному человеку.

Корр.: Вы занимаетесь исследовательскими работами в области искусства, создаёте свой институт изучения психологии творчества. Что уже сделано на этом поприще?

М.Ш.: Создано самое главное – база. Более двадцати лет я собираю материалы для библиотеки “Универсальная онтология форм”, для неё снимается громадное помещение – бывшая фабрика в Хадсоне, недалеко от меня. Там же происходят конференции с учёными всевозможных областей знаний, которые приезжают из разных стран мира. (Некоторые из них, изучая поиски художника с точки зрения науки, пишут книги. Вышла монография “Творчество Шемякина глазами учёных” выдающегося американского биолога Марка Нобла, возглавляющего в Юте институт по изучению раковой болезни.- Прим. автора) Аналитическую работу и монтаж я провожу сам. Один стол для работы около пятнадцати метров, вдоль которго я марширую, просматривая визуальные карты (как бы с птичьего полёта), смыкание различных направлений в искусстве, от доисторического до сегодняшнего дня. Интересно всё, просто пласты культуры: и аборигенов Австралии, и колумбийское искусство. Я люблю эстетику машин и механизмов – в них есть логика. Французы за символическую плату продали мне монастырь недалеко от Парижа для открытия филиала моего центра, но пока денег нет на ремонт.

Михаил Шемякин мечтает создать и в России филиалы своего института психологии творчества. Его искусствоведческие исследования, материалы, огромная библиотека признаны в Европе и Америке уникальными. Такие филиалы, где с помощью современной техники будут демонстрироваться и храниться материалы, – не просто необходимая помощь для людей искусства. Это может стать основой новой школы подлинных иследователей, историков искусства и плеяды серьёзных мастеров, с произведениями которых Россия выйдет на мировой арт-рынок, и может подтолкнуть развитие прикладных наук в области психологии, нейрологии, искусствометрии.

О людях, или моменты жизни

В юности Шемякин был уже глубоко, даже несколько фанатично (по тем временам), верующим православным человеком. Ему приходилось бывать в монастырях и вести аскетический образ жизни. В Псково-Печёрском монастыре он прислуживал келейником архимандриту о. Алипию, который в миру сам был художником и пребывая в сане оставался поклонником и коллекционером изобразительного искусства, а главное помогал и поддерживал художников. Шемякин помогал в церковных службах и реставрировал иконы, подумывая о монашестве. Но после психиатрической клиники Осипова, чтобы очиститься от психотропных препаратов, он едет на Кавказ и живет там отшельником в пещерах около года. Дальше искусство и линия жизни этого человека связываются навсегда.

Корр.: В связи с этим насколько суперцивилизованный мир запада, особенно Америки, где вы пребываете более 20-ти лет изменил ваш образ жизни?

М.Ш.: Я живу в цивилизованном мире, ненавидя его до глубины души. Вся моя жизнь – где-то своеобразная аскеза. Те нагрузки, которые я выношу удивляют даже американцев, очень трудолюбивых по сравнению с французами. К еде я абсолютно равнодушен и живу просто, как солдат. Сна бывает в сутки несколько часов, приучил себя спать сидя, обычно в машинах и самолётах. Отдых для меня – признак избалованности. Так что, из собственного опыта зная монашеский образ жизни, я думаю не каждый монах согласился бы на такую жизнь, которую я веду в течение многих лет.

Корр.: Говорят, слухами земля полнится. Немало их и вокруг личности Шемякина, даже шрамы стали объектом многочисленных легенд… Чему верить? Лимонову?

М.Ш.: Я собираю легенды о себе. И сам удивляюсь. Я был очень удивлён, когда Олег Целков попросил – возьми меня за свой столик в ресторан “Максим”. Сам я там никогда не был, хотя все “знают”, что у меня есть свой громадный стол с позолоченной табличкой, и я никогда не расплачиваюсь.

Что касается шрамов…, часть – это чисто производственные травмы. Если знают, что такое шрам от ножа, то заметят, что некоторые из моих – это ожог. Шрамов у меня много, но, к счастью, я не хожу, как господин Бренер голым по улице. Есть шрамы, заработанные в стычках – и парижских, и американских, но в основном – производственные. Например, при плавке отвалилась ещё горячая деталь от скульптуры, причём, – не моей и упала прямо на лицо.

Верить Лимонову? По-моему, ему скоро никто верить не будет, потому что переступая порог чего-то дома, он обязательно напишет новеллу, где он – в белом фраке, а все остальные – весёлая “материя”, как говорил Бахтин.

Однажды я работал, позвонил Лимонов: “Я приехал из Парижа, я к тебе зайду”. Притащил с собой двух девиц, массу водки и пива. Естественно сорвал мне работу. Девицы, российские, расслабились, вести себя стали не очень деликатно, и вдруг в разгар шуток и веселья (а сам Лимон не пил в то время) он говорит: “Мне с вами скучно, я ухожу”. Я говорю: “Раз ты уходишь, уводи своих блядей, мягко выражаясь”.- “Вы сами разбирайтесь, я иду”.- “Нет, Лимон, ты или уводишь их, или остаёшься вместе с нами, всё равно ты сломал мне рабочую ночь”. Когда он уходил, я сказал: “Если ты уйдёшь, я дам тебе по физиономии”. И весьма сильно ему засветил. А утром раздался звонок: “Знаешь, ты мне сломал челюсть”. Я говорю: “Извини, ты сам был виноват”.- “Ничего. Я отомщу тебе особым способом”. И повесил трубку. Месяца через два я услышал, что Лимонов пишет обо мне роман. Он был сразу распространен по всей Москве, тут всем стало ясно, как мы живём на Западе. Моей маме под дверь подложили “Мулетту”. Мы хохотали доупаду. Несколько лет мы веселились, цитируя: “Ласково сказал Алекс”. Я там выведен под этим именем. Если Лимон продолжит в том же духе свои мемуары, ему просто выдернут ноги из задницы.

Корр.: Вы никогда не боялись стать по-настоящему падшим человеком?

М.Ш.: А я настолько ненавижу так называемые высшие сферы, структуры, политиков, как говорил Бродский “хуйсосати”, поэтому я не знаю, что такое падение. Например, мои друзья, которые ничего не достигли, живут в полной нищете, спившиеся, и есть многие, которые отсидели. Есть мой учитель, который не достиг признания, Евгений Павлович Симеошников, и Юля, которого никто не знает, он живёт среди прелых листьев, ходит в рваном “пинжаке”. И я их сажал всегда рядом с собой. Салахов произносил тосты за них, я их таскал за собой повсюду. Поэтому я не знаю, что такое “высота”. Я не люблю интеллигенцию, особенно советскую. “ Укроп Помидорычи” мне вот тут сидят. Социальные отбросы мне гораздо ближе, чем те, кто достиг успеха. Падение – это мразь человеческая – карьерист. Паршивая, продажная советская интеллигенция, все эти жополизы, которые закладывали своих братьев по кисти, по перу, отправляли в лагеря, – вот это падение. А падение в глазах буржуазии – для меня не падение. Я всю жизнь боялся сделать, что-нибудь подлое. Предать, опуститься до мелочности. Самое страшное для меня – не уважать самого себя – это начало падения.

Отец научил меня чести. Прежде всего для моего отца быть мелочным, жадным, крохобором – оскорбительно. Он был кабардинский князь, и поэтому у него было много проблем. В страшные тридцатые годы в анкетах он гордо подписывался: князь. Ему и в голову не приходило, как можно отказаться от своего народа, от своей семьи! Мы жили и живём в таком обществе, где быть нормальным человеком – большая заслуга.

Корр.: Главные люди, встречи в вашей жизни?

М.Ш.: Мой учитель, который никому не известен. Евгений Павлович Симеошников – человек, который в то время был объявлен вне закона. Необычайная личность. Он мало писал картин, но оказал большое влияние на многих молодых людей. Человек из других веков, который вдруг очутился в этом сером советском обществе. Нам запрещали с ним общаться, дружить. Он носил длинные волосы. О нём говорили “с телом карлика и с головой Иисуса Христа”. Человек, который создал в своей крохотной семиметровой комнатёнке средневековую, готическую обстановку, с витражами. Его любовь к репродукциям старых мастеров, старой музыке, итальянскому “бельканто”. Он открыл для меня большие миры. Второй человек – это Яков Семёнович Друскин. Петербургский философ, идейный вдохновитель группы обэриутов – Хармса, Введенского. Единственный человек, которому он позволял фотографировать себя, – был я. Он познакомил меня с Шенбергом, Веберном, Аланом Бергом. Уникальная личность, аскет. Монах, который жил почти в пустой комнате, забитой записями для магнитофона “Днепр”. Он перевёл книгу Швейцера “Иоганн Себастьян Бах”. Огромный труд. Из живописцев на меня оказал большое влияние Михаил Матвеевич Шварцман. Я сейчас работаю над тем, чтобы издать двухтомник его работ, чтобы мир как-то узнал этого гениального человека.

Корр.: Эпиграфом к первому тому своего альбома-двухтомика вы взяли слова В. Высоцкого “Я верю, я верю в друзей”, и начинается он с работ друзей. Скажите, а предательства со стороны тех, в кого вы предпочитали верить случались в вашей жизни?

М.Ш.: Да. Я до сих пор одним из них ошарашен. Когда-то я отказался от своей персональной выставки в “Пале де Конгре”. Тогда приехал Глезер, и я знал, что он привёз из СССР большую коллекцию произведений художников-нонкомформистов, и я тогда отказался от своей персональной выставки, чтобы их показать. Я сделал каталог, афиши; помогли Барышников и Ростропович, которых я уговорил, вернее подбил на это. Кстати, и на афишах, и на обложке каталога был мой любимый Олег Целков (предлагалось мне, но я отказался). И каждому мы выделили по малой персональной выставке в одной общей – Кабакову, Янкилевскому, Краснопевцеву. Открывал выставку министр культуры, всё было на самом высоком уровне. Но вот в день закрытия появилась грязная статья Поля Тореза, сына известного французского коммуниста Мориса Тореза. Он вырос в Москве, прекрасно говорит по русски, известный французский гомосексуалист. Статья была направлена против нас, против выставки. Автор обвинил всех в полной несостоятельности, в отсутствии связи творчества с корнями русского искусства, в провинциальности… Я показал эту статью адвокату, который сразу бесплатно согласился вести процесс чести –“он ещё называется процесс одного франка”. Если я выигрываю процесс, то получаю символически один франк. Потом адвокат сказал мне: “У вас что, друзья сумашедшие или прожженные подлецы?” Оказывается пока я ездил в Грецию, почти все художники- эмигранты встали на сторону Поля Тореза, потому что им уже предложили галерею Дины Верни. Они ошиблись в одном. Они не знали западной традиции ведения суда, там не бывает “шито-крыто”, что про донос никто не узнает. Западные адвокаты обмениваются документами. Процесс я выиграл. Газету “Котидьен де Пари”, где была опубликована вся эта грязь, закрыли. Правда, теперь газета опять функционирует, но они вынуждены были опубликовать решение суда во всех крупных журналах…

Ни у кого из русских художников выставок у Дины Верни так и не состоялось. А вся документация этой истории хранится у меня в отдельной папке, которая называется “Письма и доносы мерзавцев”…

Корр.: Каковы сегодня отношения с Диной Верни, которая сделала вашу первую выставку на Западе?

М.Ш.: С Диной Верни я познакомился в России, в конце 70-го: раздался звонок в мою коммунальную квартиру, и дама на чисто русском языке сказала, что приехала из Парижа и хотела бы встретиться со мной. Она видела гравюры, подаренные мной двум французским искусствоведам и прилетела познакомиться. Увидев мои работы в мастерской, она сказала, что прложит все усилия, чтобы сделать мою выставку в Париже. Через дипломатов она переправила мои работы, в основном графику, иллюстрации к Достоевскому; вывозилось всё в маленьких дипломатических чемоданчиках, выставка была большая. Более 60-ти работ. Потом она захотела помочь моей жене и дочери (по её совету мы развелись), и она вызвала их на правах дальней родственницы с визитом в Париж. Я не знаю, как ей это удалось, у неё видимо были свои связи, о которых она мне не говорила. Они задержались в Париже на восемь месяцев, якобы по состоянию здоровья. Когда я прилетел, Дина Верни со своим мужем встречала меня в аэропорту, в то время она называлась баронесса Дюпольд, и была богатейшей женщиной Франции, потому что Майоль оставил ей всё своё творческое наследство. Она была одной из любимых натурщиц Майоля. А ещё позировала Дюрену, Матиссу, и это действительно её скульптуры во дворе Лувра. Она была тогда молоденькой девочкой, но очень деловой, т.к. даже рисунки Майоль оставил ей, а не своему сыну.

Несмотря на маленький размер её галереи, это был очень элитный зал; она же устраивала грандиозные выставки в крупнейших музеях мира и была единственным общепризнанным экспертом по Майолю. У неё – одна из лучших во Франции коллекций экипажей всех эпох, у неё такие великолепные лошади, а замок находится в самом дорогом районе Парижа. Мне были предложены все условия, о которых только может мечтать человек, плюс контракт на десять лет, но с одним пунктом: что я работаю только под её контролем. На третий день я от неё ушел, сказав: “Я поменял клетку не для того, чтобы жить в золотой”. И начинал я в полной нищете свою жизнь во Франции. Она мне мстила и мстит по сегодняшний день. Она была в меня влюблена, она сделала мою первую персональную выставку, за что я ей благодарен. У нас с ней сложные отношения.

В своё время Дина Верни покорила нас своими рассказами о том, как она боролась во Французском Сопротивлении с фашистами, бежала по верёвочной лестнице из тюрьмы. А когда я прочел воспоминания доктора Ландж, он курировал всех художников-коллаборационистов – Вламинка, Дерена, Майоля, я получил от него массу фотографий Дины, где она стоит на балконе роскошного отеля в обнимку с эсэсовцем. И для меня это было большим шоком. Кроме того, ко мне был приставлен сотрудник разведки, – нас всех подозревали в шпионаже – Пьер Левержуа, он провёл 26 лет исключительно в борьбе с советским шпионажем и хорошо знал эту Дину. Он отдыхал у неё в поместье. Я ему рассказывал, какая Дина героиня, как она пела песни Сопротивления, спасалась у Пикассо от фашистов. Он чуть не упал со стула от смеха. Это было тяжело.

Фото Николая Тихомирова.

Использованы материалы автора, а также интервью:

“Прощание с Петербургом” Независимая газета, 4 янв. 1996 г.;
Playboy, май 1996 г.; “От второгодника до мэтра”
Русская виза, 1993 г.