Театральная тема в творчестве М. Шемякина
Карнавал, который с Петербургом
Говоря о творчестве Михаила Шемякина, позволительно ограничиваться некоторыми рамками, поскольку оно очень многопланово.Тот факт, что художник занимает одно из ведущих мест в современном мире изобразительного искусства, кроме “дамоклова меча” ответственности, заставляет задуматься о необходимости искусствоведческих потуг. Ибо мировой арт-рынок – это современная мощная структура, которая от художников требует выполнения таких основных критериев, как профессионализм, новаторство, стабильность и высокий уровень исполнения (техничности). В этом смысле взойти на художественный Олимп – еще “полбеды”, удержаться там – победа. Но не будем говорить об абсолютности победы Шемякина, т.к. все относительно.
Сегодня имя художника уже не требует дополнительных комментариев для российской публики, благодаря ретроспективным выставкам в Петербурге и в Москве, а также передвижным в других городах России.
В творчестве художника присутствует три основные темы – смерть, театр, метафизические образы и натюрморты. Для Михаила веселая и гротескная театральная тема особенная, – любимая. Эта интереснейшая линия сама по себе многослойна. Прежде всего – это так называемая “Карнавальная сюита”, наиболее популярная во всем мире; работы, связанные с Серебряным веком, серии графики и рисунков к литературным памятникам и их постановкам, также либретто к спектаклям и многое другое.
Карнавал вокруг туши
В далеких шестидесятых проявилась в поведении и творчестве художника склоность к артистизму – хэппенинги, которые он организовывал вместе с друзьями, были полны театрализации, гротеска, мистификации. Об этом свидетельствуют фотографии того времени, опубликованные в двухтомнике “М. Шемякин” издательства Мозаик-пресс (1986 г.). Таинственная атмосфера средневековья, подчеркнутая окровавленной тушей под потолком (точно с полотен Сурбарана ), под которой распростерлось обнаженное тело поэта Кузьминского, и прочим мистическим антуражем из предметов и костюмов, – получилась предельно достоверной. И как продолжение этой театрализации за стенами мастерской клубилось и сгущалось чем-то тоже напоминавшее средневековье “застолье” застоя.
Вот что пишет участник шемякинских хэппенингов,- математик и поэт, ныне член Австрийской академии, автор искусствоведческих статей Слава Лен: “Шемякин “сотоварищи”, называвшие себя группой “С.-Петербург”, начиная с хэппенинга, не задумывались тогда о художественной ценности самого действия, но уже выделяли две его функции: праздника, т.е. “театра для себя” и материала для графики и живописи. Когда в декабре 1971 г. Шемякин вынужден был покинуть Отечество, в его питерском архиве насчитывалось несколько десятков тысяч документов (рисунков, набросков, фотографий, рукописей, аудиозаписей стихов и музыки поэтов и музыкантов, учавствовавших в хэппенингах) характеризовавших с разных сторон этот новый художественный жанр. Обычно хэппенинг происходил так: художник покупал говяжью или баранью тушу, тащил к себе в мастерскую и приглашал на “праздник” друзей. В костюмерных питерских театров Шемякин и его друзья брали карнавальные костюмы – вот тогда зародилась идея “Карнавалов С.-Петербурга”, и начинался костюмированный бал вокруг подвешенной к потолку мясной туши.Вот откуда появилась сквозная в живописи и скульптуре тема “туши”, достигшая своей вершины в цикле “Чрево Парижа”". Можно сказать, что создавая подобные “праздники”, художник связывал прерванную нить преемственности в искусстве, перерабатывая синтетические концепции начала века. Яркость и смелость – отличительные особенности артистизма Шемякина, которые он успешно сохраняет по сей день и которые сопутствуют его “Карнавалам”.
Вершины были позднее
Во времена тоталитарного режима, когда связывали и сажали в психушки, условия выживания для любого художника сводились к выполнению социального заказа. По примеру таких мастеров, как Васильев, Тышлер, Фаворский и других, в свое время нашедших лазейки вне пропагандистских работ, Шемякин обращается к литературным памятникам (оформление книг и театральных постановок).
Он делает рисунки к “Преступлению и наказанию” Достоевского. Художественная ценность этих иллюстраций была определена негласным тогда миром питерских коллекционеров, а позднее подтверждена в эммиграции, уже продолженная и дополненная, зарубежными знатоками искусства. Возвращением к самому себе можно обозначить работу художника над эскизами к балету “Преступление и наказание” во Франции в 1979 г., тогда же автор пишет и либретто к спектаклю.
Больше всего повезло по тем временам графическим листам к известному произведению Гоголя. В 1967 г. используя свою графику Шемякин выполнил эскизы декораций и костюмов к опере Шостаковича “Нос”, которая была поставлена на сцене Кировского театра. Она прошла всего лишь один раз в присутствии ректора консерватории, затем была закрыта с последующими снятиями с должностей и другими репрессивными мерами. Серия работ “Балеты Стравинского”, созданная в Париже, как дань гениальному композитору, касается тех времен, когда Стравинский посетил Ленинград незадолго до своей кончины. В память нескольких встреч со знаменитым соотечественником была сделана художником эта графика. В ней Шемякин одновременно отразил и свое новое видение Серебряного века, и передал музыкальную палитру композитора.
Близки к театральной теме галантные сцены в ранних работах мастера, воспитанного на Эрмитажных раритетах. Именно полотна Ватто и Лансере, элегантный и изысканный дух их полотен дали тему театра изобразительному искусству прошлых веков в новом качестве как самостоятельный сюжет.
Для Шемякина ленинградский период с его спецификой самообразования: изучением истории искусств, увлечением музыкой, осознанием творческих задач, – создал тот мощный потенциал, на котором художник по сей день создает свое искусство, используя при этом все многообразие творческих средств.
Музыка в цвете и линиях
Когда камера скользит по пестрой феерической толпе, ежегодно съезжающейся со всех континентов в Венецию, она, словно волшебный фонарь, высвечивает фигуру в черной крылатке, шествующую в окружении причудливых масок, по которым и узнается имя их создателя. Сам мэтр предстает перед нами в парике и шляпе, украшенной пером, с брейгелевской трубкой во рту, с лицом ироничного философа и скрытого романтика, который с упорством средневекового схоласта в уединении достигает в своих творениях совершенства. Используя свой блистательный артистизм, и по праву художника Шемякин играет одну из главных ролей на этом уникальном празднике.
” Весь мир – театр…” – сие несколько затертое шекспировское заявление как никогда кстати обозначает то удивительное впечатление от карнавалов, которые создала на листе стремительная рука художника. Оглушительная яркость образов и колорита, точность подмеченных деталей буквально шокируют зрителя. “Карнавальная сюита ” предстает перед нами во всем многообразии средств: архаичная в бронзе, буффонадная в дереве, антикварная в ювелирной пластике, лаконичная и декоративная в графике и живописи. Она дарит богатую пищу воображению – мир видит в ней свои исторические и народные персонажи, нам же чудятся образы петровской эпохи.
Цветовые сочетания, соотношения в линиях и пропорциях художник строит по музыкальному принципу консонансов и диссонансов, добиваясь определенной гармонии. По-своему каждая работа напоминает законченное музыкальное произведение. Живопись переводится на язык музыки, при этом оставаясь предметной и сюжетной.Это не просто цветовые композиции – здесь вельможи, садовники, петрушки актерствуют на плоскости листа.
Примером полифонической музыки служат линейные метафизические композиции (большие пастели на черном фоне). Они напоминают джазовые импровизации, – в них каждой линии соответствует противовес (контрапункт). Как подтверждение этого серия была приобретена коллекционерами “черного континента”, где находится родина джаза.
В монохромной серии “Ангелы смерти” встречаются только бесплотные, бледные (“…а в Петербурге кто не бледен?!”) карнавальные духи, происходят процессы тесных сочетаний. Передача света и тени строится на полутонах, напоминающих в музыке сочетания соседних в гамме звуков, отличающихся только на четверть тона, или даже на меньшие интервалы, впечатление усиливается их перебоями, которые получаются путем интерференции света. Такими картинами, где отдельные световые пятна сливаются в белую гармонию, подобно импрессионистской живописи, легче передать лиризм и повлиять на настроение.
Мы видим, как музыка сливается с живописью в творчестве художника, а в жизни? Она присутствует рядом с ним в виде гигантской фонотеки, когда художник работает под музыку, или проводит свои мастер-классы. Шемякин настоящий меломан, хорошо знающий и разбирающийся в музыке, как классической, так джазовой и современной.
От карикатуры к архетипу
В раскрытии образов Шемякин напоминает больше психолога или паталогоанатома, чем художника. Почти во всех случаях он отталкивается от карикатуры. Карнавальные персонажи в масках и скульптура выполнены гротескно – в духе комедии дель арте. Они рассчитаны на острое восприятие, понятна их причудливость, уродливость, фантастичность. Но как в серьезных образах, например, в Рембранте, используя тот же подход, художнику удается не впасть в карикатурность?
Когда мастера прошлого, великие Леонардо, Веласкес, Гойя прибегали к карикатуре, они прежде всего изучали человека, выявляя его специфические черты. “Сущность карикатуры, – пишет Виппер в своих искусствоведческих исследованиях, – заключается в подчеркивании, или преувеличении физических, психических недостатков человеческой головы, тела, ситуации; причем однако это преувеличение должно иметь не эмоциональное, а интеллектуальное оправдание (иначе мы станем говорить о стилизации). Карикатура апеллирует не к наглядным представлениям зрителя, а к его знанию, к его разуму.”
Шемякин находит реформаторский способ прочтения карикатуры. Он гипертрофирует все тело или его части на анатомическом уровне с точностью паталогоанатома. Через физическую сторону заостряя психические особенности образа. Гипертрофированность плюс шемякинская пластическая линия создают особое гиперпространство, что ярко демонстрирует скульптура (пример – бронзовый “Юный Рембрант”), а изобретенная фактурность фона дополняет неповторимый почерк художника.
В карнавальных образах не только маски комедии дель арте вдохновляют художника, обращаясь к древним маскам Африки и островов, он открывает новые возможности. Персонажи несут в себе привкус архаики, – узнаваемые и отстраненные, существующие вне времени и пространства. Так от карикатуры через гротеск к архетипу двигается Шемякин в решении своих образов. Трансформируя насекомых, предметы, маски, используя эстетику машин и механизмов, он идет дальше.
Жизнь между искусством и действительностью
Многогранное преломление темы театра в творчестве художника имеет прямую связь с жизнью. Интересно заглянуть в начало биографии: там в бурных коллизиях судьбы есть маленький островок, связанный с детством. Отец, военный, участник двух войн после Великой Отечественной назначен комендантом в Кенигсберг, где и прошли детские годы Шемякина. Мать, актриса театра Акимова , – до сегодняшнего дня связывает свою жизнь с театральной деятельностью. Влияние не этих ли корней положило начало темам смерти и театра? Во всяком случае, ускоренное формирование личности в послевоенных условиях и сложных семейных обстоятельствах, позволили Шемякину, приобщившемуся к миру искусства, рано осознать задачи художника. Пройти по нелегкому тернистому пути, связанному со специфическими испытаниями (пребывание в психушке), лишениями и горечью изгнания (вынужденная эмиграция, воспринимаемая, как единственная возможность остаться свободным художником и не спиться), в постоянной борьбе сначала с ваккуумом неизвестности и запретами, потом за выживание на изменчивых волнах успеха, – и так до полного признания.
Изгнание и признание – сегодня не часто встречающаяся антитеза. Смелость, с которой продолжает творить Шемякин, не ориентируясь ни на какой социальный заказ, будь он даже самым демократическим, сделала его уникальным художником.
Автобиографичность в искусстве Шемякина следует понимать не однозначно, в широком смысле. А с работами ассоциировать можно по-разному, либо через музыку Серебряного века – воспоминание о встречах со Стравинским – либо в “Автопортрете”, где царит прошлое, связанное с группой “С.-Петербург”, либо в интеллектуальном вымысле диалогов с Рембрантом.
В ближайшее будущее художник входит, полным идей и энергии. Осуществление его двадцатилетней работы над балетом “Преступление и наказание” на сцене Большого театра, с его либретто, эскизами декораций и костюмов станет своеобразным прорывом в 21 век по замыслу и во времени. С клоуном Полуниным в Старом лондонском театре, где начинал свою карьеру Чарли Чаплин, готовится спектакль по интереснейшему сценарию художника. А заинтересовавшись цирковым театром лилипутов, Шемякин со свойственной ему фантазией задумывает буффонадную инсценировку для Венецианского карнавала. Все это касается только театральной темы, о которой в основном шел здесь разговор. Поскольку творчество Михаила Шемякина напоминает айсберг, где подводная часть намного превышает видимые размеры, разговор о нем не исчерпан и будет продолжен.
Использована фотография “Михаил Шемякин в Парижской студии”, 1980 г.
Фото П. Бернарда
